Марина Юденич – Стремление убивать (страница 69)

Призрачным!

Вот оно, нашлось наконец верное слово!

И сразу же смутные ассоциации обрели отчетливые формы.

Дом-призрак.

Дом-видение, готовый в любую минуту раствориться в лучах холодного солнца.

И странная калитка сразу же оказалась как нельзя более уместна. Такими должны быть врата призрачного царства. Ажурными, тонкими, едва различимыми. А в нужный момент — неразличимыми вовсе… Как и забор, отсутствию которого я так наивно удивилась накануне.

— Ты идешь? — Голос Павла возвращает меня к действительности.

Впрочем, теперь я вовсе не уверена в том, что нас окружает действительность.

Слишком уж все зыбко вокруг.

Но узкая тропинка, хоть и петляет нещадно между деревьями, все же уверенно ведет к дому.

Интересно, что поджидает нас за его призрачными стенами?

Или снова разыгралось мое богатое воображение?

На входной двери — ни звонка, ни переговорного устройства, ни допотопного молоточка на цепочке, который вполне вписался бы в архитектурный облик дома.

Павел сначала громко стучит, потом еще раз окликает хозяина по имени и, не дождавшись ответа, слегка толкает дверь плечом.

Она поддается немедленно, отворяясь легко и беззвучно.

…И оживает в ярком свете дня полночное видение, порождение темных омутов безумия.

Поправ законы физического мира, воплощается в жизнь сцена из кровавого триллера.

Удушливый кошмар пеленает тело, а в душу впиваются ледяные пальцы ужаса.

— Уходи! — хрипит Паша и на ватных ногах отступает назад к двери, пытаясь заслонить от меня страшную картину.

К несчастью, я уже слишком хорошо ее разглядела. И соляным столбом застыла на месте, не в силах оторвать взгляд.

Известно же, что самое отвратительное и пугающее зрелище приковывает человеческое внимание ничуть не менее, чем картина, приятная во всех отношениях. И замедляют ход автомобили, объезжая место страшной аварии, а люди приникают к стеклам машин, дабы разглядеть получше кровавое месиво на асфальте.

В полумраке просторного холла отчетливо различимы две человеческие фигуры, распростертые на полу.

Впрочем, одна из них может быть признана фигурой только при известной доле воображения. Не случайно же в моем сознании промелькнула ассоциация со страшной катастрофой, и жуткое в своей определенности словосочетание «кровавое месиво» тоже всплыло в памяти не случайно.

Именно кровавое месиво, отдаленно напоминающее человеческую фигуру, распласталось почти у самой двери, на светлом ковре, покрывающем пол сумрачного холла.

Кто это был?

Мужчина?

Женщина?

Кто оказался способен на такую дикую расправу?

Какой жуткой, нечеловеческой силой должно было обладать существо, сумевшее так разворотить человеческую плоть?

Пока очевидно лишь то, что подобное варварство никак не мог учинить второй человек, чье тело виднеется в некотором отдалении.

Он лежит, уткнувшись в ковер, отчего лица его нам не разглядеть, но разметанные вокруг головы тонкие пряди седых волос прямо указывают на то, что человек этот стар. К тому же он очень худ, истощен и производит впечатление тяжелобольного. Костлявые руки, выброшенные вперед, словно, падая, старик пытался дотянуться до того или той, чья смерть была столь ужасна, даже издалека кажутся совершенно беспомощными.

Некоторое время мы молчим, пребывая в столбняке.

Даже инстинкт самосохранения, самый сильный, как утверждают некоторые, из всех человеческих инстинктов, не побуждает к действию, хотя очевидно, что именно в эти минуты нам угрожает смертельная опасность.

Потому что в этом царстве воплощенной смерти, кроме нас, очевидно, находятся еще некто.

Или нечто.

Ибо несколько минут назад призрачная калитка отворилась.

Наконец я с трудом отрываю глаза от мертвых тел на полу и медленно обвожу взглядом пространство холла.

Странно, но это простое на первый взгляд действие дается мне гораздо труднее, ледяной спазм ужаса парализует волю, и глаза почти теряют способность исследовать пространство. Я мучительно хочу обнаружить того, кто впустил нас в этот проклятый мир, и… панически боюсь этого.

Проходит вечность.

А быть может, и малая доля секунды не успевает сорваться с циферблата, потому что время здесь безвластно.

Но наступает момент, и глаза мои различают наконец дверной проем, большим тусклый прямоугольником проступающий на темной стене.

В нем же, едва различима светлая на светлом, колышется Тень.

— Кто вы? — хочу обратиться я к Тени, ибо ужас неведения становится нестерпимым. Но вдруг обнаруживаю, что голос мой более мне неподвластен.

Тень же, напротив, обретает постепенно не только контуры человеческого тела, но и голос, тихий и бесцветный, он шелестит едва слышно в полумраке холла.

— Это вы адвокат? — неожиданно интересуется Тень, обращаясь к Павлу. — Вы сказали, что адвокат…

ВЕРА

У нее тонкие черты лица, очень светлые глаза и пепельные волосы, легкие, как пух.

Теперь я вижу: нет ничего удивительного в том, что давеча, в страшном доме, я приняла ее за тень или бестелесный призрак, посланца других миров, чудом проникшего в наш реальный мир, явно поправ при этом законы мироздания.

Она так хрупка и бесцветна, что кажется, может перемешаться в пространстве, не производя при этом ни малейших изменений. Вот невесомо скользит по комнате, и даже слабое колыхание воздуха не сопровождает это движение. А глаза — при том, что я напряженно слежу за ней — с трудом различают в неярком свете дня тонкую бледную фигуру, облаченную к тому же в свитер и юбку таких неприметных пастельных оттенков, что кажется, единственная их задача — слиться с неброским интерьером жилища.

И тем не менее это реальная, из плоти и крови, женщина, и, надо полагать, очень мужественная, потому что Павел, встречавший на своем адвокатском пути людей самых неординарных, все никак не может прийти в себя и, обращаясь к ней, то и дело срывается на крик.

Голос его и сейчас звучит неестественно громко, но Вера не обращает на это внимания.

Она разливает по чашкам горячий ароматный чай и внимательно слушает, слегка склонив при этом голову набок.

— Но как же — черт меня побери! — вы могли там оставаться так долго?! Да еще решились открыть калитку неизвестным людям?!

— Но я уже объясняла вам, Павел Валентинович, мне ничто не угрожало. Покойников я не боюсь. Собаки убежали, и было маловероятно, что они вернутся… Да если бы и вернулись… Знаете, я отчего-то совершенно убеждена, что они не причинили бы мне зла. Такая возможность, к слову, была. Когда я вошла, оба пса все еще были в доме. И выли. Выли действительно очень страшно. Но именно этот вой и придал мне сил. Я услышала его еще на подходе к доиу и поняла, что произошло непоправимое. Значит, идти надо было обязательно. Вот я и пошла.

— Нет, все-таки вы ненормальная женщина.

— Вы тоже так считаете? — Вера пытливо смотрит на меня своими прозрачными глазами. — Знаете, я ведь не просто так любопытствую. Я ваши романы читаю, потому мне интересно.

— Нет, не считаю. Просто жизнь, на которую обрекла человечество цивилизация, а нас с вами — еще и известные политические коллизии минувшего века, сильно травмировала общественное сознание. И нормальное человеческое поведение стало иногда возводиться в ранг героизма, но чаше объявляется глупостью или — того хуже — странной, пугающей аномалией. Думаю, Вера, вы с этим сталкиваетесь часто.

— Да, вы правы. — Она тихо улыбается и согласно кивает, отчего тонкие светлые пряди падают на высокий лоб, и Вера слегка встряхивает головой, отбрасывая их на место. — Славно, что вы умеете так точно формулировать мысли. Я часто думаю о том же, но когда начинаю говорить, путаюсь в словах, и многие меня не понимают. Вот, кстати, Павел Валентинович, это уже по вашей части. Я ведь, как только встретила Роберта и он, несчастный, рассказал мне о тех ужасах, которые творил с ним этот человек, сразу же пошла в милицию. Но там… Понимаете, они не то чтобы отказывались меня слушать, но все время задавали вопросы, которые тоже, наверное, сами по себе были необходимы. И ничего сложного в них не было. Однако я… я сбивалась, отвечала невпопад. А в итоге вышло, что я на самом деле напрасно побеспокоила занятых людей. Вы ведь понимаете, как это происходило, Марина?

— Очень хорошо понимаю. Понимаю также, что не вправе просить вас об этом сейчас, но мне очень важно знать, о чем говорил Роберт. Важно для того, чтобы понять технику, к которой прибегал его мучитель, и, возможно, предотвратить другие трагедии. Допускаю, что они не за горами…

— Да, да, я тоже все время думаю об этом, там же были другие люди. Роберт рассказывал… Конечно, я постараюсь повторить все в точности, как запомнила тогда.

Знаете ли, это удивительно и, наверное, труднообъяснимо, но я узнала его сразу.

Немедленно, как только он выглянул из-за кустарника.

Хотя выглядел он… Впрочем, вы хе видели… там.

Совершенный старик.

Больше даже просится — «старец».