Марина Юденич – Стремление убивать (страница 68)
Не о крылатых наперсницах черноокой владычицы-ночи веду я речь. Желтоглазые птицы могут спокойно парить над миром, скользя вдоль атласной поверхности ее антрацитовой мантии, расшитой мерцающими звездами: их судьба мне неведома.
Иное дело — люди. Те, что в силу врожденных биологических ритмов или просто следуя старинной привычке пробуждаются к жизни лишь в самый разгар дня. Им не дано вкусить того восторга, который немедленно охватывает всякого, умеющего видеть прекрасное, случись ему рано поутру оказаться за городской чертой, в заповедных дачных местах, где снег на обочине пригородного шоссе девственно чист, а небо над головой не прошито частоколом заводских труб.
Еще колышется в холодном воздухе легкая туманная дымка, застилает пейзаж за окнами машины. И кажется, нежнейшей акварелью писал неизвестный художник и поле, что простирается по правую сторону шоссе, и густой хвойный лес, подступающий слева, такой заснеженный, что даже стволы вековых сосен кажутся белыми. Но белизна эта не абсолютна. Неведомый живописец добавил на полотно розовой краски: косые лучи восходящего солнца еще полнятся отблеском алого. Не так давно воссиял над миром рассвет. Но теперь уж солнце взошло окончательно, и ослепительно сияют вдали, за кромкой поля, купола крохотной церквушки.
Машина тем временем резко тормозит: неприметная в бесконечной череде стройных сосен, пушистых елей, трогательно хрупких берез сбегает в сторону от шоссе узкая дорога, густо запорошенная снегом.
— Похоже, что нам сюда, — без особой, впрочем, уверенности заключает Паша и вопросительно смотрит на меня.
— По-моему, здесь не ступала нога человека.
— Ступала. Иначе бы не стали прокладывать асфальт и вешать «кирпич». — Он кивает головой куда-то вверх. И правда: кружевное плетение инея изуродовано ярким пятном запрещающего знака.
— Выходит, туда нельзя?
— Нельзя, разумеется. Но ты же знаешь не хуже меня: если очень хочется, то — можно!
Дремучий лес на поверку оказался обитаемым.
И даже очень.
Некоторое время дорога петляла среди заснеженных деревьев, плотной стеной подступающих с обеих сторон. Но уже очень скоро справа между деревьями появились значительные просветы, в них отчетливо просматривались высокие заборы, из-за которых выглядывали нарядные крыши домов. Кое-где вместо заборов в заснеженный пейзаж вплеталась вычурная вязь решеток, тогда можно было видеть дом полностью. И посмотреть, скажу я вам, было на что!
— Он так богат? — Вопрос напрашивался сам собой.
— Кто? Симон? Да уж не бедствует. А почему, собственно, тебя это удивляет? Судя по всему, ваш брат, психоаналитик, обходится клиенту ничуть не меньше, чем, к примеру, адвокат.
— Судишь ты не по всему, а по голливудским шедеврам. Там действительно это удовольствие стоит недешево. А у нас…
— …А у нас, чтоб ты знала, один час консультации господина Симона обходился его клиентам в триста долларов. А консультировал он, как ты, надеюсь, понимаешь, не по одному часу. И клиентов имел… Затрудняюсь, впрочем, сказать точно. Доподлинно знаю про четверых. Но были и другие. Это точно.
— А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?
— В прошедшем? Действительно. Да черт меня знает, почему я так говорю… А в этом что, есть какой-то тайный смысл?
— Может, и нет. А может — очередной знак судьбы.
Павел удивленно косит на меня глазом — я ничего не рассказывала ему про знаки судьбы, — но задать вопрос, который, совершенно очевидно, рвется с языка, не успевает.
Что-то резко меняется в идиллическом пейзаже.
Что-то поначалу неуловимое, потому что за окнами медленно ползущей машины все вроде бы как и прежде: заснеженный лес, разноцветные заборы, пестрые крыши, узорчатые решетки.
Но что-то новое все же появилось и принесло с собой отчетливое чувство тревоги.
— Приехали, — говорит Павел. — Он так и объяснил мне: кончается цивилизация и начинается дикий лес.
— Кто — он?
— Клиент. Который ездил сюда больше месяца.
Это правда.
Перед нами теперь действительно стена дремучего леса.
Здесь уже ничто не напоминает декорации святочного спектакля, которые опего-то пришли мне на ум, пока машина катилась вдоль нарядных заборов.
Здесь все по-настоящему.
Сурово и немного страшновато.
Розовые блики восходящего солнца, достигнув пределов этого пространства, утратили свой романтический оттенок. Ослепительно белые, холодные лучи пронзают заснеженную чащобу, но даже им не дано проникнуть в самое ее сердце. Сдается мне, что в глубине леса притаились густые тени, намереваясь переждать там короткий зимний день, но как только наступит вечер, не теряя драгоценного времени, выползти из застуженных зарослей и стремительно окутать окрестности.
Возможно, впрочем, что все это мне только мерещится.
Но — знаки судьбы.
Знаки судьбы.
Они снова помянуты были мною, и вроде бы — всуе, однако ж именно на рубеже странного леса.
— Вон там дом. Видишь? Все правильно. — Павел указывает именно туда, где сгущается полумрак, показавшийся мне клубком ночных теней. — Значит, должна быть и калитка.
«Странно, — думаю я, — темный дом на белом фоне должен быть виден отчетливо. Откуда же тени?» Но вслух задаю совсем другой вопрос:
— Зачем здесь калитка? Забора же нет.
— Причуда хозяина.
— Он как-то ее объяснял?
— Не знаю, может, и объяснял, клиент мне об этом не рассказывал. Я, впрочем, и не спрашивал… Ага, вот она. Красивая… Доброе утро, господин Симон! Меня зовут Павел Гаврилов, я адвокат Андрея Сазонова. Нам необходимо срочно поговорить.
Со стороны зрелище было довольно забавным.
Солидный, респектабельный господин стоял на опушке леса и громко говорил что-то, обращаясь к густым заснеженным зарослям. Тонкая, как паутинка, ажурная калитка и уж тем более крохотное переговорное устройство на ней были почти незаметны.
К тому же Павлу никто не ответил.
— Послушай, хватит расточать любезности елкам. Пойдем. Калитка ведь — не преграда. Интересно все же, зачем он ее здесь выставил?
— Погоди. Может, кто-нибудь все же отзовется. В этих краях принято иметь охрану или сторожа, на худой конец. Да! Вот еще что имей, пожалуйста, в виду: мы сейчас вторгаемся на частную территорию, чем совершаем противоправное действие. И легко можем получить пулю. Стрелявшего, правда, потом можно будет привлечь за превышение норм необходимой самообороны, но кому-то из нас…
Договорить он не успел.
В морозном воздухе раздался тихий, но отчетливый щелчок. Сразу же вслед за ним, дрогнув, приоткрылась ажурная калитка, словно приглашая нас в дремучие чертоги.
Дом оказался белым.
Удивительно, но, слушая беглый рассказ Павла, а вернее, пересказ того, что поведал ему клиент относительно странного дома, в котором Макс Симон ставил свои рискованные опыты, я отчетливо представляла этот дом черным.
Бревенчатым, сложенным из тяжелых, в три обхвата, бревен, потемневших от времени.
То ли скит, то ли зимовье, затерянное в лесной глуши.
Возможно также, что глухая башня, мрачное средневековое строение, надежно укрытое от посторонних глаз в непролазных зарослях.
Потому, наверное, такой нелепой показалась ажурная калитка, стерегущая заветную тропинку.
На деле все оказалось иначе.
Светлый дом старинной архитектуры, с крыльцом, украшенным тремя массивными колоннами, на которых вольготно покоился просторный балкон, с мезонином, под покатой черепичной крышей никак нельзя было назвать мрачным. Возможно, попадись он мне на глаза в другое время и при других обстоятельствах, ассоциации были бы легки и приятны.
Вспомнились бы, к примеру, дворянские гнезда, и темные аллеи, и мезонины, и туманные грезы, словом, все то, что было так вдохновенно воспето когда-то и так безвозвратно утрачено ныне.
Впрочем, этот дом тоже будил в душе какие-то ассоциации.
Смутные, неясные образы шевелились в потаенных глубинах, вызванные к жизни его созерцанием.
Белые стены, почти растворившиеся в белом пространстве, слившиеся с белыми покрозами застывшего леса.
Белые окна, задрапированные тонким кружевом инея.
Белые колонны, в точности как и стволы деревьев, прихваченные морозом.
Издали этот дом кажется всего лишь сгустком зыбких теней: Но и приблизившись, его не так-то легко разглядеть как следует, потому что контуры строения нечетки, оно удивительным образом растворяется в снежных зарослях, отчего кажется бестелесным, нематериальным, прозрачным.
Нет, не прозрачным… Определение, более подходящее этому бледному дому, медленно всплывает в памяти.