Марина Юденич – Стремление убивать (страница 25)
Бывает, что оно позволяет себе посидеть в «Шоколаднице» на Октябрьской площади, отстояв перед тем изрядную очередь, или съесть порцию восхитительно красивого мороженого в кафе «Космос» на улице Горького.
Именно во время этих прогулок происходит воссоединение.
Татьяна Снежинская, вырвавшись из своего оцепенения, сливается со странным существом и всей силой своего убеждения обрушивается на его голову, требуя немедленно и самым решительным образом взяться за подготовку к экзаменам.
Существо испуганно хватается за учебники, пылящиеся на книжной полке… но наступает время очередной смены. Проведя двенадцать часов в душном застенке, перетаскав сотни неподъемных ящиков, обессиленно валится на узкую койку, отворачивается лицом к стене и молит Бога только об одной милости: нескольких часах спокойного сна.
Так прошел год.
С матерью она виделась редко, бабушке регулярно писала длинные успокаивающие письма, лживые от начала до конца.
Потерпев неудачу во второй раз, Татьяна окончательно пришла в себя.
Ступора больше не было, и она судорожно плакала всю ночь, зажимая в зубах подушку, чтобы рыданиями своими не потревожить соседок.
Второй год добровольной каторги дался лете.
Случилось чудо, которое иногда демонстрируют представители рода человеческого, выживая в условиях, заведомо для того не пригодных.
Татьяна несколько освоилась в своем посылочном аду, научилась отключаться от изнурительного процесса. Теперь, стаскивая пудовые ящики с громыхающей ленты транспортера и сноровисто складывая их в бесконечную стену баррикады, она могла мысленно читать стихи или придумывать очередной сценарий своих грез. Работали тело, автоматически, в строго определенной последовательности выполняя серию заученных движений, и какая-то малая часть сознания, холодно и тупо ведущая посылкам счет, большая же его часть оставалась свободной и могла функционировать самостоятельно. Автоматизм процессов был доведен едва ли не до совершенства, и однажды Татьяна поймала себя на том, что методично считает яблоки, которые продавщица в овощном магазине бросает в яркую миску на весах.
Но как бы там ни было, работа уже не отнимала у нее всех физических и душевных сил, как прежде.
Она неожиданно полюбила долгие пешие прогулки после изнурительной ночной смены.
Город только вступал в будний свой день, с раннего утра задавая его стремительный, безостановочный темп.
Улица Кирова, по которой неспешно шла Татьяна, направляясь к центру, была полна людей, бодрых, энергичных и каких-то немного механических, словно с утра кто-то старательно завел их, как заводят часы.
Татьяна продиралась сквозь плотный строй оловянных солдатиков, каждый из которых дисциплинированно спешил заступить на свою вахту, наслаждаясь чувством собственной, пусть и короткой, свободы.
Потом она с удовольствием завтракала парой бутербродов с тонкими ломтиками нежно-розовой вареной колбасы, запивая их обжигающим сладким кофе с молоком из тяжелого граненого стакана. И то и другое исправно выдавал за малые деньги автомат в кафетерии большого гастронома на Лубянке, тогда еще Носящей совсем другое имя. Всей Москве он был известен как «Сороковой» и пользовался особой популярностью у гостей столицы: здесь ежедневно «выбрасывали» какой-нибудь гастрономический дефицит — копченую колбасу или красную рыбу.
Однажды, выходя из дверей гастронома, Татьяна поскользнулась на ступеньке и, не сумев сохранить равновесие, упала на одно колено, рассадив его о холодный шершавый гранит.
В ту же минуту она ощутила, что кто-то ловко и сильно подхватил ее под локоть, и, обернувшись, встретилась с соболезнующим взглядом внимательных светлых глаз.
Мужчина был еще довольно молод, однако густая русая шевелюра уже заметно серебрилась сединой. Лицо у незнакомца было самое заурядное, но пронзительные серые глаза и резко очерченные тонкие губы создавали ощущение внутренней силы. Одет он был в модную, мышиного цвета дубленку, из-под которой выглядывал уголок ослепительно белой сорочки, туго перехваченной у ворота строгим галстуком.
Сердце Татьяны предательски дрогнуло: уж очень похожим оказался совершенно посторонний человек на придуманного ею романтика-технократа, и, наверное, глаза ее сказали об этом много больше, чем могли бы сейчас вымолвить губы, потому что мужчина, собиравшийся было идти своей дорогой, неожиданно задержался.
Несколько секунд он внимательно смотрел в ее лицо, и эти секунды, похоже, были потрачены на принятие решения.
Однако чаша невидимых весов, что коротко качнулись сейчас в его душе, склонилась отнюдь не в пользу неуклюжей девчонки.
— Все в порядке? — коротко поинтересовался он, но уже сам тон, каким был задан дежурный вопрос, многое сказал Татьяне. И встрепенувшееся было сердце обреченно поникло, теряя малую толику внезапной надежды, словно последнюю каплю собственной крови.
— Да, спасибо. — Голос ее предательски дрожал, но обладатель пронзительных глаз этого не заметил или предпочел не заметить.
— Не за что. Больше не падайте! — Еще миг — и серая дубленка бесследно растворилась в бездонных недрах гастронома, благоухающих острым колбасным ароматом.
Кому-то, быть может, покажется странным, однако ж, если вдуматься, всякий и в своем личном опыте найдет немало подтверждений тому, как часто чрезвычайно важные решения, кардинально меняющие dck> их жизнь, люди принимают под впечатлением какого-нибудь совершенно незначительного события. Случись оно при иных обстоятельствах, о нем забыли бы немедленно, а то и вовсе не обратили внимания.
Нечто подобное произошло с Татьяной.
Мимолетная встреча с незнакомцем, только тем и приметным, что рано поседел и глядел на мир пронзительными ясными глазами, вдруг показалась глубоко символичной.
Будто не случайный прохожий, а в самом деле воплощенная мечта явилась ей на скользких ступенях гастронома и, взглянув внимательно, растворилась в толпе, не пожелав остаться.
Затем последовал печальный вывод: сокровенные мечты оказались капризны, своевольны и, похоже, не намерены были сбываться, по крайней мере в этой земной жизни. Так стоило ли посвящать им, неблагодарным, ее драгоценные крупицы: дни, месяцы и целые годы?
Летом Татьяна подала документы на библиотечное отделение института культуры и, с удивительной легкостью сдав вступительные экзамены, была зачислена на первый курс.
Осенью она перебралась из рабочего общежития в общежитие студенческое и довольно быстро привыкла к новому своему окружению — трем вежливым, интеллигентным девочкам, как на подбор умненьким, добросердечным и некрасивым. Они быстро сошлись и скоро привязались друг к другу, общими усилиями пытаясь придать относительный уют кахнному жилищу, и, надо сказать, весьма преуспели в этом.
Началась новая жизнь: тихая и размеренная, с частыми походами в театры и музеи, посещением литературных вечеров и почти семейными ужинами в складчину.
Татьяна добросовестно посещала лекции и семинары, писала рефераты и курсовые работы, но однажды вдруг постигла весьма странную истину: учеба была для нее лишь отдохновением от посылочной каторги, и ничуть не более того. Однако и она, занимая некоторую часть сознания, нисколько не волновала душу и, уж конечно, не наполняла ее тем упоительным восторгом, который охватывал Татьяну всякий раз, когда чистый лист бумаги ждал от нее новорожденных слов.
Но чувство неудовлетворенности ощущалось смутно и, похоже, упрятано было в те глубинные плоскости души, содержание которых беспокоит нас крайне редко.
Все прочее в теперешней жизни Татьяну устраивало.
Вот только письма от бабушки становились день ото дня все тревожнее. Причиной ее волнений, скоро оказавшихся страхами, которые, в свою очередь, весной обернулись откровенным ужасом, отчетливо сквозившим с аккуратных страничек очередного письма, была Ольга.
О существовании младшей сестры, закрученная в водовороте своих неудач, Татьяна не то чтобы забыла, просто упустила из виду одно важное обстоятельство: Ольга росла — теперь ей было уже семнадцать.
В своем посылочном аду Татьяна никогда не задумывалась об этом, и если вспоминала вдруг сестру, то видела перед собой угловатую девочку-подростка, явно уступающую старшей во всем: от внешности до успеваемости в школе.
Ольга и впрямь росла девочкой тихой и замкнутой, ей с трудом давалась даже школьная программа, не говоря уже о дополнительных бабушкиных уроках: подруг, а в особенности друзей, шумной и всегда слегка восторженной компанией окружавших Татьяну, у нее не было. В итоге все отчего-то приняли как должное то обстоятельство, что маленькая неуклюжая и неулыбчивая девочка совершенно растворилась в тени своей красивой, общительной и, вне всякого сомнения, талантливой сестры.
В раннем детстве Татьяна безоглядно любила сестру просто за то, что она существует на свете, и очень переживала, когда бабушка за что-то бранила Ольгу, а та, насупясь, угрюмо молчала, не по-детски пряча слегка косящие глаза.
Позже присутствие рядом несимпатичной Ольги стало ее тяготить, но никому на свете, и даже самой себе, она никогда не призналась бы в этом и никак не проявила свои чувства внешне, разве что общение их с сестрой в последние годы было сведено до минимума.
Теперь она читала бабушкины письма со смешанным чувством тревоги и недоверия.