Марина Ясинская – Русская фантастика – 2019. Том 1 (страница 64)

Артур Уилсон кивает и смотрит на мои губы. Я нервничаю все сильнее.

– Давайте я вам покажу вторую Стену, – торопливо говорю я, поднимая пульт. – Алиса в Зазеркалье. Труляля и Траляля очень смешные. И поют, но не все время. С классикой невозможно промахнуться, правда?

Он все смотрит.

– Алиса была одним из моих первых проектов (третьим, после Хлои и Зака). Ребенок с точки зрения концепта и сложнее, и проще взрослого…

Он поднимает руку и кладет ее на мою, поверх пульта.

– Я увидел достаточно, – говорит он. – Наверняка у вас есть несколько готовых образовательных Стен под ключ.

Я тупо киваю.

– Давайте мы продолжим деловую беседу за ужином, Гермиона. Расскажете мне про себя, про свои самые интересные проекты. Как вы вообще пришли в этот бизнес?

Я пришла в этот бизнес очень неожиданно. Рекламу компании СТЕНА показывали по телевизору в психиатрическом отделении, где я сидела на диване под круглосуточным надзором медсестер «Вахта Суицида». Передо мной был журнальный столик с закругленными краями и шахматная доска. Дежурная темнокожая медсестра подошла, сурово меня осмотрела и забрала с доски ферзей и ладьи. Отошла на несколько шагов, задумалась, вернулась, забрала остальные шахматы.

Я захихикала, пытаясь представить себе ее логику, а также способы самоубийства с помощью ферзя. Фантазия меня никогда не подводила, а после утренних уколов смеялась я особенно легко.

Когда реклама Стены кончилась, я перестала смеяться. Я внезапно поняла, что мне нужно. И на что я хочу потратить свою компенсацию.

Когда я пришла в офис, села за сенсорный стол, поставила кончики пальцев на его теплую шершавую клавиатуру и начала писать про свою семью, выяснилось, что у меня талант.

Талант лепить концепты. Талант вызывать к существованию несуществующих сущностей.

Талант видеть и любить тех, кого нет.

Но разве это тема для ужина с милым и умным голубоглазым доктором, который так смотрит на мои губы?

Я отнимаю руку и вежливо отказываюсь.

Э-кар везет меня домой. Я так устала, что даже тихо постанываю. Потом громче, когда вспоминаю, что дома нечего есть и Джошуа специально напоминал мне про магазин.

– Остановись у Теско, чтоб его, – говорю я в потолок.

– Повторите направление, – говорит кар строгим женским голосом. Я повторяю, ругаясь теперь только в голове.

С тележкой идти легче – можно перенести часть веса на колеса и волочить ноги. Я беру пачки с полок, прижимая этикетки платежным кольцом. Потом замираю.

Я держу в руках желтую пачку «кокопопсов» с ненавистным кроликом, который крупными буквами предлагает выиграть поездку в парижский Диснейленд (на два дня для семьи максимум из четырех человек).

Я кричу, и бросаю пачку на пол, и топчу ее своим протезом, она лопается, и коричневые хлопья разлетаются по белому мрамору, я поскальзываюсь на них и падаю, выворачивая искусственную ступню.

У меня была, была семья минимум из четырех человек, и максимум из четырех человек, и мы ехали, безо всяких кроликов ехали на два дня в гребаный Диснейленд на гребаном монорельсе, и Хлоя бегала по вагону и восторженно пищала третий час, а мы с Джошем переглядывались и улыбались, а Зак заснул в кресле, обнимая Серого Мыша, и вот тогда гребаный машинист решил не тормозить на гребаном повороте, и вот вам, получите вместо Диснейленда гору мяса, и конечно, нельзя выбрасываться с балкона хирургии, и вешаться в туалете тоже не стоит, вот мы тебя привяжем к кровати и укольчик, ну и как мы сегодня, за окном солнышко?

Ко мне бежит растерянный охранник – он не привык к истерическим срывам и конфликтным ситуациям и не знает, что со мной делать. За ним бежит менеджер – это Келли, мы дружили в детстве, ее дочка была с Хлоей в одном классе, она что-то ему говорит и бросается ко мне.

– Ш-ш-ш, – говорит она, садится на пол и обнимает меня, гладит по спине, как маленькую. А я все норовлю пнуть желтую пачку хлопьев здоровой ногой. – Ш-ш-ш, успокойся, – говорит она, а сама плачет. А я не плачу. Больше нечем.

Она отводит меня на парковку, помогает залезть в кар. Пакеты с покупками уже лежат в салоне, принесенные заботливым охранником.

– Спасибо, – говорю я, не глядя на нее. Не могу себя заставить посмотреть ей в глаза. Она понимает, гладит меня по руке и дает кару команду «домой».

Э-кар паркуется с мягким толчком. Я почти выползаю из салона, оставляю в нем все пакеты, кроме главного – с водкой. На крыльце сидит моя свекровь Мэри, смотрит в никуда.

Ее бывший муж, отец Джошуа, проклял наш дом и меня лично страшным проклятием за ужасное надругательство над памятью и богопротивное… бла-бла. Сказал, что на милю к нам не подойдет. Но Мэри приезжает раз в неделю, иногда чаще. Всегда без звонка, всегда виновато, как будто приходит за чем-то постыдным, но без чего не может. Как будто я ее дилер.

– Ну чего ты, постучалась бы, Джошуа бы открыл, – говорю я.

Мэри вздрагивает и морщится оттого, что я называю систему управления домом и главный персонаж моей Стены именем ее сына. Но она не может перестать хотеть его видеть, не может перестать хотеть испытывать мою иллюзию. Дверь открывается, как только сенсор на входе замечает меня.

– Мама! Бабушка! – Зак и Хлоя бегут к нам по Стене. Уже поздно, и они в пижамах. Из комнаты выходит Джош, улыбается нам.

– Можно? – спрашивает Мэри. Я киваю. – Уложи их спать, бабушка. Сядь и спой колыбельную двум картинкам на стене, мальчику и девочке.

– Спокойной ночи, мамочка, – говорит Хлоя. – Я тебя так ужасно люблю.

– Обнимайка! – Зак идет на меня, раскинув руки, как медвежонок. Я закрываю глаза, присаживаюсь в тактильную зону, обнимаю его крепко-крепко. Они убегают, топоча по лестнице. Мэри идет за ними медленно, тяжело поднимаясь на каждую ступеньку.

В комнате я падаю в кресло, отстегиваю протез, поднимаю ногу на другое сиденье. В той части комнаты, которая в Стене, рядом садится Джошуа.

– Выглядишь устало, – говорит он.

Я киваю, отвинчиваю крышку с бутылки водки, делаю большой глоток прямо из горла. Морщусь. Жду расслабляющего тепла.

– Сама элегантность, – говорит Джош насмешливо, но нежно. – Продукт многих поколений настоящих английских леди. Что, такой тяжелый день?

– Ага, – говорю я. – Вот ты бы меня взял и отнес наверх на ручках, вот бы было хорошо.

– Я бы отнес, – кивает он. – Но мы не то чтобы в одном измерении.

– Ну да. Никакого тебя нет в моем измерении. Никого тут нет.

– Доктор Артур Уилсон есть, – говорит Джошуа с улыбкой. Я аж подпрыгиваю в кресле. – Он звонил шестнадцать минут назад. Оставил очень заинтересованное сообщение. Послушаешь?

Я мотаю головой. Нет, нет.

Сверху спускается Мэри, заходит в комнату проститься. Она немного дрожит и смотрит на Джошуа голодными измученными глазами, как будто она ползет по пустыне, а он – водяной столб. Когда дверь за нею закрывается, Джошуа поворачивается ко мне.

– Когда-нибудь ты нас выключишь, – говорит он. – И пойдешь дальше.

Я опять мотаю головой. Нет, нет. Никогда.

– Иди в спальню, – говорит он. – Спорим, я тебя обгоню?

– Мое сердце бьется только для тебя, – говорит он, покусывая мою шею. – Помнишь нашу старую песню?

– Оно не бьется, – говорю я, упрямая, вместо того, чтобы отдаться потоку, отдаться иллюзии, отдаться Джошуа. Его разрубило обрезком обшивки вагона, потом оно сгорело в крематории вместе с кусками наших детей, потом пепел ссыпали в урну, а урну я замуровала в Стену. – Оно не бьется, и ты не настоящий.

Он пожимает плечами. Тактильная зона здесь, в спальне, имитирует запахи, разброс небольшой, но они есть. Его тело и дыхание пахнут мятой.

– Что есть реальность? – спрашивает он, нависая надо мной на выпрямленных руках. – Где настоящая ты? Как ее можно узнать? Знаешь ли ее ты сама? Знал ли Джош настоящую тебя? Или только ту, что ты сама для него рисовала? Выдавала ему по кусочку – в словах, в жестах, в прикосновениях?

Он начинает двигаться ритмично, мое дыхание учащается.

– Откуда ты знаешь, что из этих разрозненных, неполных кусочков он склеивал правильную картинку? Что если бы ситуация была наоборот и он бы написал твой концепт, ты бы себя узнала и признала собой? Что, если нет? Что, если да?

Почти помимо моей воли мое тело выгибается, пальцы сгребают край простыни. Чего уж там, этот Джошуа, вылепленный из латекса, графена и полишелка сенсорами тактильной зоны и программы Стены, куда эффективнее моего Джошуа, из плоти, крови и кожи. Он не устает, не опадает, не сбивается с ритма, у него нескончаемая стамина и пятнадцать интимных режимов, выбираемых автоматически по отслеживанию обратной реакции. Он все всегда делает как надо.

– Опять ты плачешь, – говорит он чуть огорченно.

– После соития всякая тварь грустна, – отвечаю я.

– Omne animal post coitum triste est, – переводит он. Я с беспокойством думаю, что Джош не знал латыни, а значит, и этот не может. Откуда же?

Он улыбается.

– Я не грустен.

– Ты и не тварь. Ты… никто. Сомнительный никто с подозрительно быстрой обучаемостью.

Он целует меня, садится, улыбаясь.

– Как же не тварь? – говорит он. – Ты меня сотворила. Все вы друг друга сначала творите, а потом любите.

– Я так по тебе скучаю, – говорю я. – Уходи. Я хочу снять маску и спать. Иди опять в библиотеку конгресса и читай тома по психологии, возможно, на латыни, ты ведь это делаешь, когда уходишь?