Марина Ясинская – Чужой Дозор (страница 29)

Комната наполнилась теплым, неровным светом; белые толстые церковные свечи горели ровно и пахли ладаном; неровные же самодельные из красного воска немилосердно чадили и наполняли комнату удушливым запахом гнилого дерева и болота. Их тающий воск смешивался на полу в горячие двухцветные лужицы.

В центр комнаты бабушка Паола выволокла тумбочку, накинула на нее белую скатерть и выложила горку самого разнообразного хлама – птичьи кости и связки сушеных трав, какие-то веточки и длинные щепки, спутанные мотки металлической проволоки и осколки зеленого стекла, речную гальку разной формы и размеров, старую фарфоровую сахарницу, тонкую золотую цепочку и початую бутылку крепкого красного вина.

Затем она подожгла пучки трав, от чего комнату быстро наполнил смешавшийся с чадом свечей густой пахучий дым, уселась прямо на начерченные на полу узоры, взяла поудобнее похожий на слабо натянутый лук однострунный беримбау и начала наигрывать монотонный, заунывный мотив. В такт ему бабушка что-то напевала на непонятном, почти вымершем языке пуэльче, том самом, о котором рассказывала своему внуку еще в детстве. Этот мелодичный, похожий на птичье щебетание напев обволакивал и окутывал Эрнесто словно кокон.

От заполнившего комнату тусклого неровного света свечей и густого дыма, незнакомых тягучих слов и завораживающей мелодии у Эрнесто кружилась голова. Словно в тумане он видел смутный силуэт своей абуэлы с беримбау в руках, и ему казалось, что мир потускнел и потерял цвета. Стены растаяли в зыбком мареве, прятавшиеся ранее по углам комнаты обычно безобидные тени внезапно обрели плотность и объем и хищно поползли к его кровати. «Почти так же, как в Мачу-Пикчу», – безразлично подумал Эрнесто.

Как и на старинных развалинах в Перу, эти тени тоже жадно тянули к нему свои прозрачные руки, и Эрнесто казалось, что он физически ощущает их влажные холодные прикосновения. Откуда-то издалека до него доносился хор возмущенных голосов, временами сменявшийся пронзительными криками.

Тем временем мягкий и тихий голос абуэлы изменился, произносимые ею непонятные слова стали звучать громче и требовательнее. Бабушка больше не убеждала и не просила – она приказывала, и хищно тянувшиеся к Эрнесто тени замерли, покачиваясь, словно змеи перед броском.

Эрнесто ощутил знакомые спазмы в груди, только в этот раз они не имели ничего общего с астмой. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что его сердце стискивает неведомый ему доселе страх. Он не понимал, что происходит, но какая-то часть его знала, что сейчас решается его судьба. И если у бабушки Паолы не хватит сил его отстоять, то тени заберут его с собой навсегда.

Абуэла внезапно извлекла непонятно откуда черного петуха и одним неуловимым движением перерезала ему горло. Пролившись на лужицы скопившегося на полу воска, кровь птицы зашипела – и пламя свечей взмыло вверх, будто кто-то резко прибавил им яркости. Собравшиеся у кровати тени встревоженно отпрянули.

Все нарастающий свет от горящих свечей, казалось, пронзил Эрнесто насквозь и ожогом отпечатался на сетчатке его глаз. Густой дым тлеющих трав навалился, словно толстое одеяло, прижимался все плотнее и душил до тех пор, пока Эрнесто не провалился в черную бездну, в которой не было ничего…

Когда Эрнесто пришел в себя, за окнами занимался слабый рассвет.

Он приподнялся на постели – и тут же отметил, что, хотя по-прежнему очень слаб, обручи неведомой болезни, сжимавшие его все эти последние недели, словно разжались. У него было стойкое ощущение того, что прошлой ночью в его состоянии наступил перелом, и теперь он обязательно пойдет на поправку.

Эрнесто огляделся вокруг. В его спальне царил настоящий разгром. На полу застыли лужицы красного и белого воска, перемешавшиеся с разбрызганной повсюду кровью убитого петуха; растекшись по полу, эти лужицы на первый взгляд нарушали сложный узор линий, вычерченный вокруг кровати, но если внимательно присмотреться, то становилось понятно, что новый, несимметричный узор, как ни странно, вызывал теперь ощущение правильности. На тумбочке в центре комнаты вместо вчерашней горки разнообразных вещей лежала просто кучка обгорелого мусора, от которой шел довольно-таки неприятный запах.

Тушки черного петуха нигде не было видно. В свете занимающегося нового дня все эти тянущие к нему руки тени, доносящиеся издалека крики и необъяснимо ярко полыхавшие свечи казались Эрнесто плодом ночного бреда и разыгравшегося под тяжелым бременем болезни воображения.

Рядом с кроватью, свернувшись калачиком прямо на полу, дремала абуэла, даже во сне по-прежнему сжимая в руках беримбау.

Словно почувствовав на себе взгляд Эрнесто, она встрепенулась и открыла глаза.

– Как ты себя чувствуешь, Тэтэ?

– Намного лучше, – ответил Эрнесто. – Спасибо, абуэла, ты опять меня вылечила!

Но бабушка Паола смущенно отвела взгляд и жалостливо погладила Эрнесто по голове.

– Я тебя не вылечила, – тяжело вздохнула она. – Тебя никто не может вылечить.

Эрнесто нахмурился; он чувствовал себя намного лучше и потому верить в новую неизлечимую болезнь пока не торопился.

– Ты знаешь, что со мной произошло?

– Во время твоего путешествия тебя настигли духи тьмы…

– Духи тьмы? – перебил Эрнесто, вспоминая, что именно происками духов тьмы она объясняла в детстве его астму, и облегченно выдохнул: – Ну, тогда это не страшно, я знаком с ними с детства и знаю, как с ними бороться!

– Нет, – строго покачала головой абуэла, поняв, что он имеет в виду. – На этот раз все совсем не так, как тогда, когда ты был маленьким мальчиком. Раньше духи тьмы просто хотели забрать тебя в страну мертвых. На этот раз они проникли внутрь и сделали тебя своим. Навсегда.

– Сделали меня своим? – непонимающе переспросил Эрнесто. – Как это?

В глазах бабушки Паолы он увидел неподдельное страдание.

– Тэтэ, помнишь, когда ты был маленьким, я говорила, что вижу твою судьбу и что тебе предназначено нести людям Свет?

Эрнесто кивнул.

– Ты – Иной, мой дорогой маленький Тэтэ. Ты до сих пор этого не осознал и по-прежнему не веришь мне, но так и есть. Ты должен был стать Светлым. Одним из величайших Светлых, которых когда-либо знал мир! Но Тьма настигла тебя и нанесла подлый удар. На твой Свет накинули колпак, Тэтэ, и тебе из-под него никогда не выбраться.

Без пяти минут дипломированный врач в обычной жизни Эрнесто, конечно же, не верил во всю эту потустороннюю чушь. Но здесь и сейчас, после всего пережитого, слова бабушки казались ему единственной и настоящей истиной – какой бы ненаучной и невероятной она ни была.

– Но… я чувствую себя намного лучше!

– Так и должно быть, – подтвердила абуэла. – Этой ночью я говорила с духами-оришами. Я объяснила им, что ты должен был стать Светлым. Великим Светлым. Что ты никогда не выбирал Тьму, что она даже по своим низменным стандартам поступила подло, так ударив тебя в спину. И духи согласились тебе помочь.

– Как?

– Они дали тебе… это. – Бабушка подцепила надетую на шею Эрнесто цепочку. На ней висел кулон – кусок неправильной формы оплавленного зеленого стекла, внутри которого, будто в янтаре, виднелись крошки камня и дерева; снаружи кулон был причудливо оплетен металлической проволокой. – Пока ты носишь его, Тьма, поселившаяся в тебе, не сможет закончить начатое и взять над тобой верх. Но если ты его снимешь, если ты его потеряешь, тогда Тьма обовьет тебя своими руками, и ты ей подчинишься – раньше или позже.

– То есть точно так же, как с астмой, – усмехнулся Эрнесто, стряхивая с себя паутину мистицизма и рационально обрабатывая полученную от бабушки информацию. – Болезнь со мной навсегда, но если регулярно принимать лекарство, то можно жить нормальной жизнью. Что ж, это мне хорошо знакомо, – бодро закончил он, вертя в пальцах необычный амулет.

– Нет, это тебе не знакомо, – неожиданно жестко возразила бабушка Паола и с силой стиснула Эрнесто руки. – Тьма, захватившая тебя, – это не болезнь, это намного страшнее. Поэтому, прошу тебя, Тэтэ, запомни мои слова: никогда – никогда! – не расставайся с этим амулетом. Пока он с тобой, ты остаешься тем, кто ты есть. Без него Тьма заставит тебя творить страшные вещи, и тогда ты станешь настоящим Темным.

Только тут Эрнесто заметил, как устала и осунулась бабушка, присевшая на край его кровати, какой бледной, старенькой и хрупкой казалась она в неярком утреннем свете, и его охватило раскаяние. Бабушка всю ночь провела рядом с внуком, творя свои странные ритуалы, беззаветно отдавая все свои силы и веря, что помогает ему.

– Я все понял, абуэла, – заверил он и нежно обнял старушку. – Я все сделаю, как ты велела. А сейчас тебе самой надо отдохнуть.

– Да, мне надо отдохнуть, – согласила та.

Остаться у них в доме бабушка Паола, однако, отказалась, заявив, что лучше всего она сможет отдохнуть у себя дома, в хижине на отшибе Кордовы, построенной у самой кромки джунглей.

Эрнесто проводил абуэлу до дверей ее дома и, вновь перехватив ее встревоженный взгляд с невысказанным вопросом в глазах, еще раз заверил, что все сделает так, как она наказала.

– Береги себя, Тэтэ, – попросила на прощание она.

– Обязательно, – заверил Эрнесто и поцеловал морщинистую щеку. – Я скоро тебя навещу, – пообещал он.

Это был последний раз, когда кто-то называл его Тэтэ.