Марина Ясинская – Чужой Дозор (страница 24)

Никто не мешал приятелям творить из местной команды непобедимых футболистов. Единственные, кто наблюдал за их тренировками, – это любопытные обезьяны и горластые попугаи. Обезьяны повисали на лианах деревьев, окружающих поле, с интересом наблюдали за бурными передвижениями людей внизу и время от времени громко верещали. Попугаи шумными стайками носились вокруг и звонко передразнивали выкрики игроков.

Все это время Эрнесто с Миалем жили в чистой комнатушке при складе стройматериалов, под необременительным присмотром начальника полиции, и пользовались всеобщим уважением маленького городка с большими футбольными амбициями. Оставалось лишь не подвести местных жителей, возлагавших на них такие надежды.

На первый после появления у команды именитых аргентинских тренеров матч собрался, казалось, весь городок.

Миаль обливался холодным потом.

– Нас побьют, – мрачно заключил он, глядя, как первый мяч практически беспрепятственно влетел в ворота их команды на первых же минутах после начала игры.

– Возможно, даже ногами, – добавил он, когда без особых усилий команда противников забила второй гол.

Эрнесто молчал, напряженно наблюдая за игрой.

Капитан полиции сидел на трибуне напротив и бросал на них такие убийственные взгляды, что у Миаля даже голова пошла кругом от разнообразия воображаемых кар, с которыми им неминуемо предстояло встретиться в самом ближайшем будущем.

– Нас бросят в тюрьму, – пророческим тоном заключил биохимик, видя, как третий мяч оказался в сетке ворот их команды. – И заставят долго, очень долго отрабатывать все то, что мы с тобой наели на дармовых харчах, пока «тренировали» здешних футболистов, – простонал он, когда счет стал четыре – ноль и надежда на чудо окончательно покинула не только его, но и всех местных болельщиков.

– Прощайте, венесуэльские лепрозории, прощай, мой научный труд, прощай, медицинская практика, – заключил он под конец, глядя на то, как их растерянные и деморализованные игроки бестолково бегают по полю. – Слушай, а может, еще не поздно сбежать – как тогда у моста?

Порой Миалю казалось, что случившееся на том мосту ему то ли померещилось, то ли приснилось. Он даже почти убедил себя, что на самом деле ничего этого не было – потому что просто не могло быть, и все тут! Вот если бы Эрнесто смог повторить нечто подобное еще раз, то Миаль поверил бы в то, что его приятель и впрямь способен совершать невозможное. Но до тех пор…

Эрнесто в ответ на предложение биохимика сбежать лишь нахмурился и отрицательно покачал головой. Его лицо было напряженным, взгляд – сосредоточенным и отсутствующим. И вновь мир словно отрезало невидимой перегородкой, звуки сделались глухими, цвета поблекли, стало холодно. Эрнесто нашел глазами крутящийся под ногами игроков мяч, мотнул головой…

И мяч, послушный его взгляду, набрал скорость и влетел в ворота противника!

Зрители вокруг заорали в едином порыве радости, а Миаль с трудом сглотнул – значит тот случай у моста ему все-таки не привиделся…

На лбу у Эрнесто выступила испарина, но он по-прежнему не спускал глаз с мяча. И вот снова тот устремился к воротам противника со скоростью, просто невозможной после вялого пинка, которым его наградили.

Четыре – два.

Утерев пот, Эрнесто продолжал напряженно следить за мячом. Миаль стоял рядом и, затаив дыхание, следил за игрой. То, что происходило… это было невозможно! Впрочем, пройти незамеченными прямо через толпу пьяных партизан тоже казалось невозможным. Однако Эрнесто это сделал.

А сейчас он снова перекраивал реальность по своему желанию, подстраивал ее под себя. И реальность, как и люди, тоже оказалась бессильна перед его напором.

Раздался свисток окончания первого тайма. Счет был по-прежнему не в пользу местной команды, но Эрнесто, словно подпитываясь нарастающим вокруг него радостным возбуждением и нетерпеливым ожиданием болельщиков, за несколько минут перерыва сотворил с моралью игроков чудо, которое в глазах Миаля полностью затмило невероятный самозабивающийся в ворота противника мяча.

Эрнесто начал с того, что перечислил усталой, взмыленной команде все их унизительные поражения, которые они терпели на протяжении последних лет. Затем напомнил о неделях изнурительных тренировок. Он раздувал загоревшийся огонек ярости и убеждал игроков в том, что у них есть и необходимый опыт, и возможность, и желание победить. Что они могут изменить свою судьбу и превратить череду поражений в яркую серию побед. И они могут сделать это прямо сейчас, на этом самом поле, которое принадлежит им, на глазах зрителей, которые верят в них! Но сделать это они должны не для зрителей и даже не для него, Эрнесто – а для самих себя. Надо было лишь пойти и сделать!

И одиннадцать тяжело дышащих ребят в потных и грязных майках вернулись на поле и сотворили невозможное. Миаль не верил своим глазам. То, что происходило, можно было назвать только чудом. Одно дело – катать взглядом по полю надутый кожаный мяч, что, конечно, тоже само по себе чудо, но совсем другое – заставить людей так поверить в себя, в то, кто они и что они могут сделать!

Когда счет стал четыре – семь, Миаль перестал следить за ходом игры. Он смотрел на приятеля и с каким-то благоговейным ужасом думал о том, что будет, если Эрнесто задумает сотворить нечто подобное не с мячом, не с игроками и даже не с толпой пьяных партизан, а, скажем, с целым городом.

Или с целой страной.

…Их провожали всем городом. Провожали с почестями, благодарностями и таким количеством провизии, что хватило бы, пожалуй, и на кругосветное путешествие.

Более того, позволить «знаменитым аргентинским тренерам» продолжить путешествие на своих двоих благодарные горожане просто не могли и всем миром купили им билеты на самолет в Боготу.

Ближайшее будущее представлялось радужным; Миаль уже предвкушал, как они с комфортом проводят некоторое время в столице Колумбии, а затем едут в соседнюю Венесуэлу – в Каракасе находился один из крупнейших лепрозориев в мире, применявший новейшие методики лечения, и побывать в нем было заветной мечтой биохимика.

Однако жизнь, как обычно, внесла свои коррективы.

Прибыв в столицу Колумбии, приятели застали ее в полном хаосе. Везде царили разгром и разруха, большинство главных улиц перегораживали баррикады, всюду виднелись военные патрули – в стране продолжалась Ла Виоленсия. Тысячи крестьян, согнанных гражданской войной со своих земель, стекались в столицу, жаждая справедливости, свержения режима, обещанных повстанцами земель или попросту мести. Тут и там вспыхивали стихийные митинги, мигом перераставшие в вооруженные восстания и кровавые стычки.

Эрнесто, несмотря на уговоры приятеля немедленно отправиться куда-нибудь подальше от этого хаоса, заявил, что хочет посмотреть на революцию изнутри. Эрнесто вообще никогда не мог спокойно пройти мимо несправедливости, и жалобы потерявших свои дома и имущество крестьян находили в его душе самый горячий отклик.

Изнутри у революции оказалось покрасневшее, небритое, искаженное яростью лицо. Революция пахла потом, дешевым гуаро[13] и шальной храбростью толпы; Миаль не увидел в ней ни возвышенности, ни благородства. И вообще, на его взгляд, никакая это была не революция, а просто неорганизованная масса людей, хаотично устраивавших беспорядки на улицах города.

А у Эрнесто возбужденно блестели глаза.

– Амиго, ты только посмотри! – дергал он за рукав Миаля и жадно озирался по сторонам, стараясь впитать в себя как можно больше впечатлений. – Вот так народ берет власть в свои руки, так сбрасывает с себя оковы! На наших с тобой глазах сейчас творится история!

Впрочем, в тот день история так и не закончилась освобождением от оков и сменой власти – на одной из улиц Боготы бунтующих крестьян поджидали военные грузовики с десятками вооруженных солдат внутри. И огонь благородной ярости, подогретый дешевым гуаро и мнимым ощущением безопасности, которое дарует человеку толпа вокруг, потух при первых же выстрелах – митингующие бросились врассыпную по боковым улицам. А те были заранее перекрыты отрядами полиции, легко ловившими беглецов.

Угодили в руки к полицейским и Миаль с Эрнесто; им несколько раз ощутимо досталось дубинками и носками ботинок, после чего они оказались сначала в тесном кузове машины, а затем – за решеткой вместе с обвинением в участии в массовых беспорядках.

– Ну что, посмотрел на революцию? – возмущенно бурчал Миаль, сидя на каменном полу и потирая наливающийся во всю скулу синяк.

– Посмотрел, – задумчиво протянул Эрнесто в ответ.

– И?.. Теперь-то твоя дурная голова хоть что-то поняла? – Биохимику было страшно и некомфортно в тюремной камере. И он прекрасно знал, по чьей вине они тут оказались.

– Конечно. Я понял, что у стихийных революций шансов мало, – выдал Эрнесто в ответ. – Чтобы революция преуспела, она должна быть четко организована и хорошо вооружена.

Миаль лишь ошеломленно выдохнул – он-то рассчитывал на совершенно иную реакцию своего друга. Впрочем… кем еще мог стать Эрнесто, как не романтичным и неисправимым бунтарем-идеалистом, растя в доме, где главная вольнодумица семьи донья де ла Серна всегда привечала беглецов – борцов за справедливость со всего света и позволяла детям до глубокой ночи сидеть в столовой, слушая ведущиеся там разговоры об угнетении, свободе и социальном равенстве?