Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 6)

– Сальватор! И никто этого, похоже, не заметил. Ну что ж, на то они и великие мастера живописи. Я понимал, времени у меня в обрез, истерики, эксцессы непременно повторятся, и не протянет Регина долго на скудной кормежке

– овсянка да вода, мне не нужны были голодные обмороки. Я же не собирался писать Умирающего Лебедя.

Краски обильно ложились на холст брызгами водопада, создавая объем и плоть портрета, удивительное лицо Регины.

– Не улыбайся, жестко держи губы, запомни, ты – злая, злая птица, – говорил я, словно открывая себе и миру некий универсальный код.

Разве я покривил душой? Разве добры птицы? Даже голубка, самая мирная тварь, объект умиления и трогательных рисунков, посмотрите, какой яростью наливаются ее глаза, когда она, как зэчка, клюет другую голубицу. Вот женский характер: забота о детях, радение о семейном очаге – все флер, для успокоения совести, чтобы затушевать сущность.

Если взять мировую живопись, изображение женщины, что это как не судорожные и почти безуспешные поиски идеала? Велика смелость писать Божью Матерь со своей жены или подружки! А возьмем иных фигуранток, попроще, пухленькую курицу Форнарину, которую сразу хочется уложить в койку, или Ренуаровскую актриску Сомари, их разделяет лишь время, подход тот же. А уж Саския? У меня бы треснули кости, усади я на колени такой оковалок. Исключение, пожалуй, только Весна Ботичелли, она действительно красива в небесном парении. Единственное мощное разрушение канона, конечно, Мона Лиза, притягивает, намагничивает, а все думают, что заворожены улыбкой. Темна флорентийская тайна, не спасает нежная дымка сфумато, недаром хлопнулся в обморок чувствительный Стендаль, увидев Джоконду в Лувре. Она не мила и не женственна, в традиционном смысле, но так ли уж непроницаема завеса? Сколько прожорливых жуков копались в жизни Леонардо, более загадочной, чем портрет, пытаясь вызнать, какой бес водил его кистью, не запечатлел ли он себя в Моне Лизе… Я тоже размышлял, возможно, это любовница Медичи Пачифика Брандано, тому много свидетельств, но за пять лет работы мастер так свыкся, сросся с моделью, что на холсте явился некий андрогин

– двуполая ухмылка

– и запутал всех, зажил собственной жизнью; краски блекнут, истончается знаменитая улыбка, когда закрыт Лувр, пока не соберутся толпы жаждущих увидеть, быть может, трансвестита из времен Ренессанса.

А сам я? Возвращаясь на круги свои, разве не становишься если не двуполым, то хотя бы двужильным? Но поразительно, я, маляр ничтожный, марающий Мадонну Рафаэля, ваяя из красок Женщину- Птицу, вольного злого духа, блаженно опустошался, вываливая на холст когтистый, плотный мазок, свою ношу; Регина освобождала меня. Временами казалось, она внимательно следит за каждым моим шагом, движением, но я был слишком задвинут, углублен в работу, чтобы фиксировать на этом внимание. Я снабдил ее шампунем и полотенцем, обычно, вечером, уступая просьбам, давал выпить бутылку пива, и мы расставались почти друзьями. Регина проживала, как могла, жизнь птицы

– куда девались вульгарные повадки? От сиденья в клетке и тощей диеты она высыхала, чахнула прямо на глазах, я начал ее подкармливать, сначала сыром, потом добавил креветки. И странно, мы ведь почти не занимались сексом, я не узнавал себя, заметно потеплел к ней, испытывал целый спектр неосознанных еще эмоций. Она же становилась все мрачнее, отчужденней, часами не произносила ни слова.

Подумалось, закончу работу, надо подарить ей приличную тачку, не болтать языком, а купить, пусть это будет сюрприз. Она словно слилась с портретом, подобралась, стала идеальной моделью. Я тоже исторгнул большой кусок жизни, меня завораживал мною же созданный образ женщины- фантома.

Моя Птица упруго ввинчивалась в холст, жило и дышало каждое перышко, все получалось, и вдруг на портрете едва заметно, или мне померещилось, стали проступать Танины черты. Я ведь освободи Тани и вот на тебе

– достала. Я решил ничего не менять, бросил кисть. По

– любому, надо было ставить точку, иначе моя птица превратилась бы в гарпию.

– Ну как?

– отойдя от мольберта, я спросил Регину.

– Ты вытряхнул себя наизнанку. Знаешь, трудно беспристрастно говорить о своем лице, о своем портрете…

Признаться, я не ожидал такой сдержанности, холода. Я сделал невероятный рывок в бледном творчестве, не за горами мой звездный час, мало ли что у меня впереди.

Краски подсыхали быстро, на день я поставил портрет под стеклянный купол террасы. Я уже подумывал, как мы с Региной оторвемся в следующий уикэнд где-нибудь на Ибице, собирался закатить грандиозный пир по случаю завершения работы и начать его прямо сейчас хорошим ирландским джином, фруктами, куском вырезки (предложить Регине курицу гриль посчитал дурным тоном), пусть пыточная камера с решеткой поскорее забудется, выветрится из памяти. И тут я услышал ее голос:

– Феликс, где твои кусачки? Отцепи меня. Видишь, эта тряпка, хитон, попал в сетку.

Инструмент всегда под рукой, хорошо заточен, перекусить звено дело минуты.

Я вошел в клетку, привлек к себе Регину, ладонь скользнула по ее бедру, щипцы выпали; раздался треск разрываемой материи, она схватила пассатижи и вонзила их мне в шею, в сонную артерию. Боль была сильной, но очень короткой, я ничего не понял, почему вижу все сверху, моя вылетевшая душа, мое астральное тело зависло над рабицей. Я учуял запах сырой рыбы, хотя дымилось на блюде мясо с папоротником, я ощутил запах смерти.

– Думаешь, мне тебя жаль? Не жалко. Посадить человека в клетку. Цветочки ему притащила! Забери их в могилу!

– Она отодвинула меня ногой, словно не впервой отнимала жизнь. Хлопнула открытой дверцей. Вырвалась на свободу. Регина вываливалась из своей одежды, брюки пришлось сильно затянуть ремнем.

Почему она не слышит как я кричу от ужаса?

Моя душа кружилась над ней, Регина профессионально, деловито упаковала холст с подрамником, не позабыла ни одного этюда, все рисунки подмела. Кому она с выгодой сбудет его? Что я мог знать о невероятной судьбе моего детища! Обернулся только раз, увидел себя с закатившимися глазами, на соломе, намокшую в крови майку, глупый клинышек стильной бородки – портрет трупа.

Потом Регина подошла к секретеру, он был не заперт, выгребла всю наличность, около десяти штук баксов, засунула пачку в бюстгальтер, как колхозница, не доверив их замшевой сумочке, висевшей на плече, и опрометью выбежала из дома.

Она быстро спускалась с горки, так быстро, насколько позволяла ей ноша. Я понимал, по земным меркам меня не существует, моя душа бабочкой – капустницей вилась над ней, пока Регина не остановила забрызганный москвич. Я почувствовал толчок, словно разорвалась большая древесная почка, при полном безветрии поток воздуха схватил меня, закрутил в свою воронку, далеко внизу я увидел взлетную полосу Внукова. Реактивные ангелы жестикулировали крыльями.

Стремительно промахнув узкий тоннель, я оказался в студенистом воздухе параллельного мира, на задворках космоса. Где иногда водяными знаками проступают наши земные веси. В глубоком отстойнике толпы, сонмища таких, как я, лепились, словно опята к пню, к призрачной оси своего существования. Среди странных декораций – домов без крыш и окон. Слипшиеся, просроченные кассеты, модули, исчерпавшие ресурс, порой эти унылые сгустки отрывались друг от друга, торкались в меня, как медузы, проплывая мимо; они дышали распадом, казалось, испускали посмертную жидкость, вызывая морозную судорогу. Вот он, твой звездный час, только звезд не видать, ни одного светила не различишь в мутной пелене.

– Ты находишься в нулевой стадии, – механическим жуком внедрялся в меня виртуальный голос,

– пребываешь в минусовой акватории, человекоподобным доступны лишь параллельные миры.

– Да я художник, хороший дизайнер!

– Ну и что вы сможете нам предложить? Преобразовать акваторию? Здесь же не сельский клуб.

Вот сволочи! Космический Разум! А может, космическое безумие, отражающееся, как в зеркале, у нас на Земле? Потом я увидел вереницы собратьев, спешащих перевоплотиться. Перерождаются только ленивые оптимисты, из тех, кто сами тащат веревку, когда их собираются вешать. Неужели в новом рожденье, на скотном дворе жизни, мечтают что—то словить, воображают себя чуть ли не младенцами в яслях, с волхвами и прочими затеями.

Оставшиеся в неприкосновенности снуют от Голоса к Голосу с разными нелепыми порученьями, добиваются статуса, гражданства. Награждают их цифрами; не знаю, кому там нужны трудовые зачеты, но оцифрованные довольны своей возней. Так что, вопросец – быть или не быть – приобретает здесь особую остроту. В конце концов, смерть тоже образ жизни. И кому на Земле в полноте не была дана идея Бога, как императив или слепая вера, а таких полуверков большинство, для тех остается посмертный сумрак, комнаты без стен и потолков.

Мой Куратор, с лысой сплющенной головой (его вид был мне настолько неприятен, что в дальнейшим, уступив просьбам, он согласился оставаться в качестве Голоса), постоянно подначивал меня.

– Пора определиться, заняться чем-нибудь.

– Это зачем же? – безрадостно вопрошал я.

– И вообще, мне неясно, каковы ваши намеренья? Конечные цели?

– Помогать Высшим Силам, вмешиваться в процессы на Земле, – говорил он, отводя волдырьки глаз, и было очевидно, что сам он вряд ли может влиять и вмешиваться, а также рассчитывать на какую-нибудь престижную должность там, наверху.