Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 5)

Верно, живописцы сейчас редко вдохновляют друг друга.

Чтобы доказать, что я не бешусь с жиру, говорю по делу, я протянул Регине скатанные трубкой ватманы, рисунки. Увидев уголь и тушь, свое колдовское лицо, Регина даже языком прищелкнула.

– Да ты рисовальщик! А я думала – ничего особенного, мазила.

Все вы так думаете! – чуть не вырвалось у меня, но я сдержался.

– Ну хорошо, пиши себе на здоровье, – смирилась она, – только выпусти из клетки.

– Придется свыкнуться с некоторыми неудобствами, на короткое время, ради достоверности, – перешел я к существенному.

– Тебе надо прожить жизнь птицы, я смоделировал всю атрибутику, это consept. Не знаю, сделаю ли что-нибудь потом, возможно, я и рожден то для одной вещи – твоего портрета…

– Выходит, я должна сидеть в клетке? – Регина снова выпустила когти.

– Три тысячи. Ты получишь три тысячи за помощь, оказанную мне.

– Чего три тысячи?

– Ну не рублей же. Три тысячи баксов.

Сомнение пробежало по ее лицу, то ли сумма показалась слишком большой, то ли Регина подумала – а может, поторговаться?

– Значит, мы заключаем сделку?.

– Считай, так.

– Деньги мне, конечно, позарез нужны, – словно оправдывалась она, – машину надо из ремонта забирать, холсты до ума доводить, сколько сейчас рамы стоят, одно разорение… ладно, поработаю собакой на сене.

– Птицей, птицей, – уточнил я.

– Но ты хоть будешь выпускать меня отсюда, по временам. Сам понимаешь… и вообще.

– А все предусмотрено. С гигиеной будет о, кей! Видишь, краны, желоб, он подключен к канализации. А это – очиститель воздуха, есть еще спреи…

– Вот дела! А как помыться в твоем идиотском душе? Даже полотенца нет.

– В глазах снова вспыхнула злость.

– Отряхнешься (я хотел добавить – не барыня!), птицы не вытираются полотенцем.

– Издеваешься? Отруби мне тогда руки, пришей крылья.

– Не блажи. Я пишу твое лицо, портрет.

Она брезгливо покосилась на плошку с мюслями.

– Что, я должна это жрать?

– Поголодаешь чуток, зато фигура будет как у топ модели.

– А мобильник ты сюда мне дашь?

– Ты видела птиц, говорящих по мобильнику? – невозмутимо парировал я.

– Ну хоть пачку сигарет. Винца нальешь? – она пнула керамическую миску для воды.

– Правда, я здесь на птичьих правах…

Я засмеялся.

– Где замечены в природе курящие, пьющие птицы?

– Опять заладил свое. Хорошенькая у меня будет жизнь! Спи на соломе, как арестантка.

– Ладно, посетовала, и хватит, – уже надоели ее причитания.

– Располагайся поудобнее и помалкивай.

Я работал, совершенно забыв о времени, пока был свет, писал этюды к портрету, зажег лампу и все не мог остановиться, закончил, когда одеревенела рука, в девять часов.

– Телевизор включишь? – присмиревшая Регина выглядела довольно жалко.

Я вошел в клетку, положил пульт от моего Самсунга, обнял ее лохматую голову, дескать, ничего, подруга, прорвемся. Щелкнул замком (выпусти птичку на волю, фигли потом загонишь), взобрался по ступенькам к себе на верхотурье, прихватив пару бутербродов. Неудобно заправляться при ней, а наверху, в кабинете, я глотнул вискаря из бутылки, наспех перекусил. Нет, я не думал о сне, хоть и вымотался; загрунтовал новый холст, пробовал, вырабатывал свой мазок густой, косо летящий, вобравший оттенки от серо-голубого до бледно-лилового, такая получалась гамма. Мой неровный, многослойный мазок восходил к Врубелю, но тот застрял в Серебряном веке, а меня угораздило родиться на столетье позже.

Внизу, в мастерской, приглушенно звучал телевизор, маялась в клетке Регина – свыклась ли, обжилась? Меня это не очень-то волновало, ведь все шло по плану.

Как музыкант в плазме сотворяемой музыки, я вертелся на игле сна тропическим насекомым, дикарем в перьях ритуального танца, проспал часа три, а встал бодрым, захотелось размяться, оседлать тренажер, но я услышал внизу шум, клокочущий голос Регины и быстро сбежал по лестнице.

– Выпусти меня отсюда, ублюдок? Садист! Посадил человека за решетку. Плевала я на твои деньги!

Она сотрясала сетку, крепкие ячейки не поддавались, солома запуталась у нее в волосах. За ночь Регина спала с лица, заострился птичий нос.

– Заведи бегемота себе и забавляйся. Я, что, животное, должна это делать в клетке?

– Ты о гуано? А чем «пахнет в краю родном»? Мы же договорились.

Я, конечно, ожидал взрыва, но готов к нему не был.

– В конце концов, я тоже художник!

Я ждал, когда Регина выпустит пар.

– Мне нужны деньги, и ты на этом сыграл, – она отдышалась, присела на шаткую скамеечку.

– Хрен с ней, с машиной, обойдусь, а на рамы, на краски займу, не впервой.

Регина плакала, уткнувшись головой в колени.

– Да успокойся ты. Все будет о, кей. Ремонт сделаем и рамы купим. Ты ничего не потратишь, твои деньги останутся нетронутыми.

Она недоверчиво уставилась на меня.

– Сколько же я в итоге получу? За твои эксперименты?

– Договоримся, – уклончиво сказал я. В накладе не будешь.

Кажется, замолчала.

– Мне можно приступить к работе?

– Курить зверски хочется. Хоть одну сигарету…

– Потерпи. Так, глядишь, и бросишь. Нет худа без добра. Еще спасибо скажешь.

– Ну и суров ты! Даже в психушке лучше. Там решетки только на окнах.

– Как тебя занесло в психушку?

– Как, кряк! Одни – от армии, а я от алиментов косила.

– От алиментов? – изумился я.

– Ну да. У меня же в Креминчуке, на малой родине, сын есть, ему уже восемь лет. Мать и подала на алименты, когда я в Москву поехала. Тут одно из двух: или пробиваться, картины работать, или горшки выносить.

– Вот монстр! – подумалось мне. Да нет, просто, несчастная, неудачливая баба. Надо помочь ее мальчишке. Не жлобиться.

Я подошел к мольберту. Босх мог писать портрет одним ударом кисти, прочитал я в одной старинной книге. Сколько же утянул у Иеронима, как подпитался новатор