Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 7)
– Вы то все, с нереализованным, неразвитым мозгом, с коэффициентом в пять процентов, находитесь в Нижней Акватории…
– Акватории? – переспросил я, глотая липкий, мутный воздух.
– Именно так. Каждый человекоподобный в зародыше имеет жабры, и если бы мы их не задействовали, ты не мог бы дышать, передвигаться.
– Ничего себе, душа, хлопающая жабрами! Надоел мне ваш космический дурдом! – ерепенился я.
– Почему мы оказались здесь, в чем загадка смерти?
– Да нет никакой загадки, – Куратор обнажил редкие, острые зубы, в кошмарном подобии улыбки.
– Представь, вы качаетесь в гамаке, отдыхаете в шезлонге, а над вами кружит мошка или стрекоза, она не кусает вас, нет, просто докучает, и вы протягиваете руку, чтобы оборвать ее пустяшную, никчемную жизнь Вот и ваша смерть наступает в тот момент, когда вы начинаете докучать.
– А как же катаклизмы, войны, в которых гибнут чуть ли не целые народы, с древнейших времен.
– Ваши клизмы? Да, могут исчезнуть цивилизации. Но и нас великое множество, мириады, космические расы. Поэтому возникают перенаселенность, трудности с размещением. Так и хочется, чтоб вы сами над собой что-нибудь учинили.
Ах вот оно что! Его словеса не очень-то вразумляли, но крыть было нечем. И неудержимо захотелось рвануть на землю, в своем теперешнем, новом качестве. Такие визиты не возбранялись, просто, граждане, пребывающие здесь, слишком заняты своим обустройством, чтоб воспользоваться дарованной милостью.
Что такое параллельный мир, как не наши снежные сны, куда нас иногда выпускают из реальности. Я оказался в полутемном переходе, похожем на подземный, где ютятся нищие музыканты, наигрывающие шлягеры. Я сжался, как пружина, и вылетел на предзакатные московские улицы, опаленные бензиновым зноем, невидимкой я баражировал над пыльным бульваром, втиснулся в стрельчатое окно знакомого особнячка; там несмотря на жару гудела нескончаемая тусовка. Размыто увидел до боли узнаваемые лица. Было отчего встать на уши, если бы они у меня имелись. «Женщина-Птица. Регина Стальцева. Автопортрет» стала брендом сезона. А что? Кто мог докопаться? Я не Малевич и не Кандинский, совсем малоизвестный художник, меня забыли сразу после похорон. Только посудачили, что я странно умер, в клетке.
Ее тиражировали иллюстрированные журнальчики и календари, за нее бились две галереи, в Голландии, и еще где-то, и я уже ничего не мог переменить. А Регина паковала чемоданы – осенью выставка в Милане. Стремно!
Я увидел ее в той самой квартирке, на Лесной, теперь уже с декоративной пылью. Куда делись грубая косметика, растрепанная голова, богемные замашки? На зависть ухоженная, в строгом английском костюме, она стояла у недавно купленного большого зеркала под старину, давала интервью щуплой девице с видеокамерой.
– Регина Федоровна, – верещала журналисточка, – я задам вопрос, который вам уже наверное надоел, но без него не обойтись: как вы, практически не занимаясь портретом, мало выставляясь, создали «Женщину-Птицу», поразившую всех?
– С отчаянья. От невостребованности и людской несправедливости, – с заученной иронией говорила Регина, в зрачках вспыхнул хищный огонек.
– Видите, как скромно я живу. Мастерской у меня никогда не было, снимаю угол. И вот, в один непрекрасный день поставила мольберт около зеркала и написала себя такой, как есть, без прикрас, свою исколотую душу, -откровенничала Регина. Дивно пела с чужого голоса.
– Но ваш мазок, раскованное, неординарное воображение… – не унималась корреспондентка.
– Это мой метод, без воображения нет художника.
Не мог я слушать ее банальщину.
Отвлекая меня по мелочам в мастерской, она обдумывала свой неумолимый план.
Разбежались три коняги: я – в смерть, Регина к славе, Таня вышла замуж, и нас не соберешь в одну упряжку, как ни старайся. Я возвращался из земного времени в темное безвременье, в космическую конурку.
– Нагляделся? Нет больше пресловутой ностальжи – подбадривал меня Куратор.
– Да, по всем статьям облом, жалко, конечно, молодую жизнь.
– Почему же по всем? Всегда есть отдушина. А слабо написать о приключившемся с тобой, выдать текст?
– Типа, повести?
– Ты правильно понял. Дерзай. Банзай! Даю честное слово мутанта, если получится, твою повестуху опубликуют там, у вас. Передадим через наших посредников, литературных агентов.
Мою вялость, апатию будто рукой сняло, я загорелся, уцепился за его бредовое предложение, как парашютист за стропы.
Мня поместили в комнату без стен и потолка, в тесном пространстве болтался стол с компьютером, он, разумеется никуда не включался, последняя разработка. Это примиряло, обнадеживало, ведь никто из моего поколения уже не может навалять пером, навык потерян. Я отщелкал все, что думал о себе, осталось уже немного. Тень Куратора витала надо мной но чаще появлялись его шестерки, возникали в самые неподходящие моменты, подталкивали «под локоток», торопили. Мое творение, сочинение на вольную тему было почти закончено, все мне надоело, я устал и в сердцах произнес:
– Пусть я сдохну, хоть бы раз увидеть Таню!
И как будто исполняя чью-то волю, перенесся на Адриатику и пожалел, что утратил тело, плоть, способную ощутить шелк переливающихся волн, впитать морскую соль. Пульсирующий сгусток моего «я» колыхался в теплом, чужом воздухе. Казалось, еще мгновение, и я распадусь на крохотные буквы, на картофельные глазки. У ворот виллы стоял красный «феррари», я влетел в узкий дверной проем и не поверил – узрел Таню с детьми, она и два мальчика, расположившись на ковре, играли с крупной красивой собакой. Значит, мне было дано заглянуть в будущее! Таня совсем не изменилась, стала еще подвижнее, так же плавно изгибалась длинная спина, а тонкие пальцы зарывались в рыжую шерсть пса. Я захотел опуститься к ней на плечо, но побоялся накликать беду. Вдруг я заметил на малиновых, мягкого цвета обоях, портрет, Женщину-Птицу. Она приобрела, выкупила его, неужто распознала чуть заметное сходство в дымчатом лице, в выпуклых птичьих глазах? Все, оказывается, совершилось, окольцевалось.
Умри вместо меня
Что худосочный аспирант не жилец, Агния поняла сразу. Вздохнула и поняла. Любой маломальский жилец, снимая квартиру, высмотрит, не обвалится ли балкончик с бурыми цветочными кадками, оглядит плиту, ибо огонь, который еще Гераклит почитал за бога, загнанный в ржавые газовые трубы, сулит много неприятностей, а этот… неопределенно хмыкнул и выложил на кухонный стол деньги. Назойливая оса, квартирная агентша, только и ждала, слепила договор.
Длинный ветер острием воздушного потока сгребает листья под окном, красный кленовый гребешок падает на балкон. Нагатинская пятиэтажка, как доморощенная коптильня, источала жир своей жизни. И верно, не прошло и двух недель, как появилась женщина с тусклым обручальным кольцом, сгребла аспиранта, удравшего в самоволку, вытащила, царапая пол, его скарб. Агнии бы расстроиться – кто еще снимет за двести долларов? А она привыкла покупать хорошие шампуни, раз в месяц стричься и делать маникюр. Агния была большезубый полноватый терапевт шестидесяти двух лет. Зеленые баксы, как фиговые листки, прикрывали ее одиночество, подступившую старость.
Но все так скверно сложилось, совпало, что Агнии не расстраиваться надо было, а волком выть. Неслучайно она приехала, с брезентовой сумкой. Директор дома отдыха, вор и картежник, сказал, врач им больше не требуется. Прощай, значит, служебная комнатуха, дармовые харчи, московская аренда. Адью, халява. Не будет ее уже томить, будоражить свист поездов, в любую погоду, этот Вий железной дороги, вытягивающий воздух из легких. Студенистый воздух набитых вагонов, пятнистый баян, младенцы в банданах… А когда через пару дней отправилась за халатом, стетоскопом и остальным богатством, в кабинетике, на ее стуле, дрыгала ножкой, попивала кофе молодая черноглазая особа.
– Проиграет он тебя в карты, дуреха, зло подумала Агния.
Хрипло гаркнула сирена в Южном порту. Два раза кукнула нагатинская кукушка, словно кукиш показала. Громыхнуло медное ведро грозы. Агния постаралась представить взрослое лицо давно умершей дочери, хотела поговорить с Валечкой, но увидела синеватое личико сердечницы с младенческим пушком. Ничего не осталось кроме ужаса памяти. Агния плакала вся: вздрогнула переносица, набрякли веки, источая две струйки, зашмыгал покрасневший нос, уткнутый в мятый платок. Куда подашься? За поддержкой, за утешением?
Вчера она извлекла карпа из холодильника; он никак не хотел засыпать в начиненной электричеством белой утробе, мелко вздрагивал, посматривал на нее опупевшим глазом; Агния разозлилась, вышла на площадку и шмякнула карпа головой об стенку, из красной махровой жабры прыснула кровь, и она услышала безмолвный голос: что ты меня истязаешь, отрезала бы ножом башку, выронила рыбину, подумала, что рехнулась, грохнула дверью и плакала, как сейчас. У пустого холодильника, а когда снова вышла, недобитка уже подобрали.
В Нагатино все занято, она ходила. Можно где- нибудь совсем на окраине, но и там старички не потеснятся.
Была бы жива Ната, она вспомнила свою энергичную подругу, пристроила бы. Попробовать медсестрой… а куда девать тех, кто помоложе, нечего дорабатывать до погоста. Гори огнем! Краюха с маслом, терпкие дезодоранты, аккуратное неснашивающееся белье. У мусорных бочков все равно, кто ты геолог или терапевт.