Марина Сычева – Солнце в силках (страница 47)
– Гонку нам… все равно… не выдержать.
Деревья расступились, пропуская беглецов на вытянутую прогалину. Бэргэн сделал еще несколько широких шагов и круто развернулся к лесу.
– Здесь. Эрэллэх, охраняй! – скомандовал он, указав на Тураах. Лайка послушно встала над удаганкой. Остальные собаки, щетиня шерсть, выстроились полукругом перед хозяевами.
Сэргэх снова вскинул лук: ну, лесные охотники, кто первый сунется на открытое место?
Лес вспенился поземкой и, словно принесенные ей, из-за деревьев показались волки. Скалят зубы, сверкают желтыми глазами.
Бэргэн успел первым – мелькнуло коричневое оперение. Расчет верен, стрела летела точно между горящих глаз – и прошла сквозь. Матерый волк рассыпался снежным вихрем.
– Какого абааса! – не веря своим глазам, Сэргэх выстрелил в невредимого, на прежнем месте соткавшегося из снега волка. Стрелы посыпались одна за другой – безрезультатно.
Свора не выдержала: лайки устремились на наступающих волков и исчезли в снежном водовороте.
– Бежим, бежим! – выкрикнул Бэргэн, подхватывая волок.
Позади скулило и выло. Лаек было жалко, но верные собаки дали им несколько мгновений. Оторваться бы.
Вдруг с неба, клокоча, обрушилось черное. Сэргэх на бегу поднял лук.
– Стой, это ворона! Ворона Тураах! – словно поняв, что ее узнали, птица каркнула и устремилась на запад.
– Быстро, за ней!
Бэргэн круто повернул, волок накренился, взметнул снег. За ним затрусила Эрэллэх, верная приказу охранять удаганку. Сэргэх глянул через плечо, в надежде увидеть догоняющих лаек. Но собак не было. Зато были снежные волки, неслись в вихре поземки.
Сэргэх сорвался с места.
Спину обдало холодом: не волки гонят дичь – сама стужа.
Бэргэн бежал на чистом упрямстве. Ноги стали свинцовыми, руки и спина тоже. Будь он один, давно бы повернулся лицом к идущей следом стуже, а там уж пусть боги рассудят, жить или быть убитым. Но у Тураах выбора не было. А значит, не было выбора и у него.
Он вскинул взгляд в небо: вон она, чернокрылая. Кружит. А за ней… Быть не может! Дымок! Тонкая струйка вьется в сумрачном небе.
– Сэргэх! – выдохнул он и припустил скорее. Люди. Огонь. Главное – огонь!
Едва не влетев в выросший на дороге ствол сосны, Бэргэн круто забрал влево. Волок встал боком. Вскрикнул Сэргэх за спиной. Бэргэн успел заметить, как Сэргэх кубарем полетел вниз со склона. Бок обдало холодом. Мелькнули желтые глазища, совсем рядом клацнули клыки. Наперерез снежному волку кинулась лайка.
– Эрэллэх, назад! – отчаянно крикнул Бэргэн, дергая волок. В лицо хлестнуло колючим снегом, глаза запорошило.
– Сюда! – раздался отчаянный окрик.
Бэргэн рванулся на голос – и вдруг выпал из снежного вихря в густой сумрак.
В синеющем мраке белела могучая береза. Ветви ее, широкие и мощные, качали призрачными листьями. Да нет, не листьями! Лоскутами! Прямо на снегу, прислонясь к стволу, сидел Сэргэх. Рядом, поджимая лапу, стояла Эрэллэх.
– Смотри, – сказал Сэргэх. Бэргэн оглянулся, жерди волока выскользнули из его рук.
В нескольких шагах от них бесилась стужа. В белом вихре мелькали желтые глаза, сверкали клыки. Ярящихся снежных волков что-то держало, не давало переступить невидимую преграду. Береза!
– Крар, – насмешливо раздалось сверху. На нижней ветви березы сидела ворона, блестела на волков черным глазом.
– Вывела-таки, пернатая!
Лес взорвался ледяным воем, злым и бессильным.
Бэргэн наклонился над Тураах, приложил саднящую ладонь к белом лицу – ледяная. И все же дышит.
– Пойдем посмотрим, к кому нас занесло.
У дверей чума стояла сгорбленная старуха, закутанная в выцветшие до грязно-серого шкуры поверх кафтана так, что казалась круглой.
Оглядев путников, старуха распахнула дверь, перевалилась через порог и скомандовала:
– Вносите!
Словно только их и ждала.
Подхватив волок, Бэргэн двинулся к жилищу.
– Погоди, – Сэргэх тронул его за плечо, останавливая. – Это же ледяная старуха[42]!
– Хочешь обратно, к снежным волкам? Пошли! И не вздумай проявить неуважение.
Чум был одиночный, справа от него возвышался лабаз для хранения снеди, дальше виднелся утопающий в снегу пустующий загон для оленей. Похоже, старуха жила одна.
Ухватившись с двух сторон за волок, охотники внесли в дом Тураах.
– Мир этому дому, бабушка!
– Сюда несите, да осторожно, – старуха махнула рукой на низкую лавку, покрытую тряпьем. – Сейчас посмотрим, что можно сделать. Да не мешайтесь, бестолочи, идите к очагу, отогревайтесь. Стуже сюда хода нет.
Отпихнув охотников от удаганки, юкагирка принялась ощупывать ее, что-то бубня себе под нос на своем наречии. Она уже успела скинуть тряпье, в которое куталась на морозе, оставшись в засаленном кафтане такого же грязного цвета. Грудное солнце[43], единственное украшение на ее одежде, было настолько старое, что под серым налетом не угадывался блеск серебра. Седые, давно не мытые волосы свисали колтунами, закрывая водянистые глаза.
Бэргэн оглядел ее одинокое жилище. Две лавки вдоль стен, жарко натопленный очаг да котелок над ним. В котелке булькало такое же серое, как сама старуха, варево. «Грибы!» – понял охотник и сморщился: в его народе такое не ели.
– Очнется! – проворчала старуха, отходя от Тураах. – Здесь останетесь сколько надо, охотнички. Тень моего старика русоволосая женщина на одну больше чем шесть зим назад съела[44], так что крайняя лавка пуста. Похлебкой накормлю, а вот собаку вашу сами ищите чем кормить. У меня запас небольшой, а еще долгую ночь[45] коротать.
– И на том спасибо, бабушка, – благодарно отозвался млеющий от жары Бэргэн.
Старуха кивнула и, не обращая больше внимания на гостей, уселась к огню, зашептала что-то себе под нос.
Веки Тураах чуть заметно дрогнули, но охотники, тихо переговаривающиеся между собой, этого не заметили. Зато старуха заметила. Опомнилась, зашевелилась, перекатываясь с бока на бок.
– Что ж это вы, охотнички, расселись? Хорошо на чужих харчах живется-то? – забубнила, обращаясь к Бэргэну. – Руки сильные да умелые, ноги крепкие, луки тугие. Гонку со стужей, с волками снежными, выдержали, отоспались, отъелись, теперь подсобите-ка старухе, давно у меня лабаз к землице на одну ногу кренится, да и пустоват, однако. Мужской руки-то в хозяйстве не хватает.
– Что ж ты молчала, бабушка, – удивленно отозвался Бэргэн. Три дня старуха словно и не замечала охотников, только куталась в тряпье, подбрасывая то и дело полешки в очаг, да варила раз в день похлебку, щедро сдабривая ее грибами. Охотники морщились, но ели. А тут вдруг помощь ей потребовалась.
– Хорошему мужчине бабья указка и не нужна, глаз сам непорядок подмечает, – усмехнулась старуха.
– Сделаем, бабушка, – отозвался Сэргэх, поспешно натягивая на ноги торбасы. – И правда, засиделись мы.
Бэргэн усмехнулся, глядя на обрадованного друга. Ему и самому надоело уже пухнуть без дела, да в чужом доме же распоряжаться не станешь.
– Так-то лучше, охотнички. Поработаете на славу, а я, глядишь, откопаю в своих запасах что посытнее грибов, – запричитала старуха, выпроваживая охотников. – Да не осторожничайте: улеглась поземка.
Едва за ними закрылась дверь, старая юкагирка перекатилась к лавке, склонилась над Тураах и хитро прищурилась:
– Очнулась-таки, воронье племя. Вижу, что очнулась. Теперь говорить будем.
– Давно это было, не хватит ладоней[46] всех юкагиров, чтобы счесть, сколько зим прошло с тех пор, – старуха пожевала губами. – Коротка память на юге, у твоего народа, раз забыли то, чего забывать бы не стоило. Жил на свете шаман. Сильный, три мира, соединенных могучей рекой, исходил, всех абаасов разогнал. Долго они в его владения потом носа не казали. Сильный, но гордый. Там, где гордость пускает корни глубоко в душу, нет места мудрости. Одного боялся глупый шаман – смерти. Так боялся и так гордился своей силой, что решил нарушить извечный порядок жизни – обмануть смерть.
Тураах поежилась: даже в жарко натопленном чуме пробрал ее озноб от одной мысли о том, чем обернулась такая затея.
– Не знаю, сам ли нашел способ, подсказал ли кто. Да только стали в улусе погибать юноши, страшной смертью, мучительной, выгорать дотла. Сначала изредка, потом чаще и чаще. А шаман все жил, хоть и срок жизни человека давно истек. Он жил, а душа его, подпитанная чужими жизнями, чернела от гнили. А потом… Нашелся некто – говорят, отец одного из погибших юношей, кто раскрыл тайну шамана. Нашел древо его жизни, искореженное, сочащееся ядом ненависти, поднял народ свой против злодея. Заколотили люди шамана в арангас и сожгли заживо вместе с деревом. Да только не был уже шаман человеком – и жизнь от него отказалась, и смерть не приняла. Слышали люди, как скребется и воет Неведомый в своей могиле. Собрались тогда белые шаманы со всей округи и заговорили могилу. Так и остался он, Умун, Неведомый, заточенным в арангасе. Крепко держала его сила ойуунов, не живого и не мертвого, в деревянном коробе. Но всему конец рано или поздно приходит. В свой черед умерли ойууны, стали их ученики собираться у арангаса на обугленном дереве, повторяя защитные речи. Потом и их взяла смерть. Поблекла память о тех страшных событиях. Прогнил деревянный короб могилы, разметал ветер слова древних алгысов, ослабли цепи. Выбрался Умун из своей могилы-тюрьмы и снова стал искать себе жертву-юношу, чтобы возродиться. Нашел ли, а? Как думаешь, удаганка?