Марина Сычева – Солнце в силках (страница 45)
Гладкое покрывало неба нависло низко-низко. Казалось, не поддерживай его острые макушки елей, то упало бы небо вниз, сползло бы с плеч Тураах накидкой.
Оно и упадет – рухнет снегопадом. Вот только накопит бремя до того, что сил не станет держать. Синь вспухнет, и прорвется нарыв густым снежным зарядом.
Лес затаился, ждет.
И Тураах ждет. Крутит беспокойно хомус в пальцах, вслушивается в вязкую тишину.
– Он совсем близко, – шепчет появившийся из ниоткуда Бэргэн, – замер, в такую погоду олени глохнут. Иди прямо, на ту раздвоенную верхушку ели. Мы зайдем с боков, прикроем.
– Где собаки?
– C Cэргэхом, на привязи. Пустим их, если не удастся подойти скрадом.
Удаганка кивает, снимает висящий на плече лук с медной тетивой и успевает окликнуть почти скрывшегося Бэргэна:
– Возьми лук Алтааны. Мне он без надобности, я сумею себя защитить.
– У меня есть оружие, – откликается он, но все же принимает маленький лук из рук Тураах.
Медленно, стараясь не шуметь, удаганка шагает вперед, прямая, как стрела. Низкое небо давит на плечи.
До истины остается несколько десятков шагов.
Кто ты, неведомый зверь? Застрявший в оленьей шкуре Табата-ойуун? Злой дух-увр, несущий в себе память о мучительной смерти?
Надвигается раздвоенная верхушка ели. Стремительно, неизбежно. Тураах дрожит от напряжения, до рези в глазах вглядывается в голубизну снега между деревьями.
Вот он! Коричневый бок виднеется между расступившимися стволами. Тураах делает шаг в сторону, – и вдруг слева раздается оглушительный треск. Удаганка оборачивается на звук и успевает заметить краем глаза сломавшуюся под весом снега ветвь.
Олень вскидывается, срывается с места и в два прыжка исчезает из вида.
Из чащи раздается хлесткий окрик, и лес оглашается дружным лаем.
– Стой на месте! Собаки погонят его на тебя! – бросает ей пробегающий мимо Сэргэх.
Трещит взбудораженная тайга, бьет в уши хрустом подлеска и заливистым лаем. Напряженная, как тетива, натянутая между землей и небом, Тураах вся обращается в слух. Охота отдаляется, затем снова поворачивает в ее сторону.
Ближе, еще ближе. Тураах оборачивается на звук.
На поляну почти за самой ее спиной выскакивает олень, за ним из брызг снега вылетают собаки, окружают с боков. Зверь останавливается, рогами отгоняет кидающихся собак и замечает черную фигуру удаганки.
Олень вскидывается, бьет копытом по снегу. Собаки отскакивают. И что-то неуловимо меняется. Сгущаются тени, становясь фиолетовыми. Странный звук, тонкий и жалобный, оглашает лес. Да это же лайки скулят! Тураах удивленно провожает взглядом поджавших хвосты собак и пропускает миг, когда олень начинает двигаться в ее сторону.
Глаза его наливаются кровью, затем заволакиваются тьмой. Не звериные глаза – две бездонные пропасти.
Олень переставляет длинные ноги, качает рогами, наступая на Тураах. Спину обдает холодом. Разве оленя загнали собаки? Это она – загнанная дичь. Кровь стучит в висках: беги, беги отсюда как можно дальше!
Тураах вскидывает руку в охранном жесте и с усилием делает шаг вперед, ныряет в две черные бездны.
Кто ты? Что ты?
Сладковатый смрад разлагающейся плоти и тьма. Хоть глаз выколи.
– Табата! – глухо, словно темень впитывает голос. Гасит слова, не давая пробиться… хоть куда-нибудь…
И взгляд. Буравит спину. Чудится: у его обладателя хищный оскал.
Смотрит. Смотрит. Смо-о-отрит.
– Покажись! – не выдерживает Тураах, бросает в черноту грозный окрик.
Не Табата это. Другой. Сильный. Древний.
Опасный.
Сердце болезненно замирает: ударит. Сейчас!
Круто развернувшись, удаганка очерчивает рукой защитный круг. Бам! – тяжелое, словно молот. Ноги подкашиваются, Тураах падает на колени.
Угадала. Животное чутье подсказало Тураах направление удара. Но иллюзий она не строит: повезло. Просто повезло.
Она не видит. Не слышит. Кругом только тьма и ужас. И невыносимый смрад, до подкатывающей к горлу тошноты.
Соберись! Соберись, крылатая! Пропустишь следующий удар…
– Уходи, – едва слышно шелестит из мрака. – Уходи.
Его голос! Табаты! Вот только откуда?
И вдруг тьма раскалывается жутким воплем, бьется, рычит. Зажать уши, скорее. Почему не бьет? Тураах находит ответ: да оно же пытается выгнать не ее, пришелицу, его – Табату! Заглушить едва слышный голос.
– Табата-а-а-а! – отчаянно, стараясь перекричать безумный звериный вой.
На этот раз удар достает ее, тьма обрушивается болью. Суставы выкручивает до хруста, тело выгибается немыслимым образом. Крик обрывается в хрип. Тураах вжимается в тьму: скрыться, слиться с мраком, пусть оно меня потеряет, не заметит.
Чужая, злая сила отпускает так же неожиданно, как и бьет до этого. Тураах чувствует себя выброшенной на берег рыбой. Тело не слушается, бьется в судорогах, пересохшие губы жадно хватают воздух. Вдох. Еще. И еще.
И снова, уже на сплошном упрямстве:
– Табата-а-а-а-а-а-а!
Бэргэн бежит, не чуя под собой ног.
Да, место другое. Да, кругом не летняя зелень, а зимний белоснежный наряд, не медведица, а олень, но…
Словно Бэргэна отбросило на несколько зим назад.
Это уже было. Было. Истошный лай собак, гонка по чаще леса – безуспешная попытка обогнать беду…
Бэргэн зажмуривается и видит алое. Алая кровь на траве, на земле и камнях. Алое месиво вместо живота у Тыгына. Алые руки старика Сэмэтэя. Все алое.
Вдох. Охотник распахивает глаза, ожидая и боясь увидеть залитый красным снег, однако мир все еще сверкает бело-голубым. А среди белизны двумя изваяниями застыли удаганка, черная маленькая фигурка со вскинутой вперед рукой, словно резная игрушка, какие делает старый Таас, и семирогий олень. Глаза в глаза. Воздух между ними плотный, напряженный, почти до искр.
Что делать? Вмешаться? Или ждать? Как понять, что у них там, где бы они ни столкнулись, происходит? Таким беспомощным в тайге Бэргэн еще ни разу себя не чувствовал.
Сэргэх, вынырнувший из чащи с противоположной стороны, оглядывает открывшуюся картину так же растерянно, ловит взгляд Бэргэна. Вопросительно поднимает бровь. Нужно на что-то решиться.
Бэргэн смотрит на тени у ног оленя. Они сгущаются, полнятся знакомой, страшной тьмой. Она клубится, булькает. По телу удаганки проходит дрожь. Пальцы вытянутой вперед руки сводит судорога. Побелевшие губы Тураах разжимаются, хватают воздух, словно она задыхается. И вдруг из горла ее раздается птичий клекот.
Табата. Ты ли в шкуре оленя? Бэргэн уверен, что это так. Но… Если Тураах не справится… Если тени хлынут вперед, выжигая землю… На одной чаше весов брат, на другой удаганка. Нет, не только она! Все еще не до конца оправившийся Эрхан, друг и товарищ Сэргэх, сам Бэргэн и все, кому встретится зверь.
«Если что-то пойдет не так, мы прикроем», – одними губами шепчет Бэргэн и кивает Сэргэху. Тот вскидывает лук. Острый наконечник стрелы метит под лопатку зверю.
– Я сам, – глухо звучит голос Бэргэна, тонет в жутком птичьем клекоте.
Сэргэх прикрывает глаза: «Конечно, сам, но, если что, я помогу» – и слегка опускает оружие. Бэргэн снимает с плеча лук, стрела ложится неловко. Руки не слушаются, что ли? И тетива непривычно толстая, блестит медью.
Да это же лук Алтааны!
Крик обрывается. Тураах содрогается, руки ее падают плетьми вдоль тела, вскидываются вверх – их ломает неведомая сила. Снова безвольно падают и снова поднимаются над головой.
И тут Бэргэн совершает немыслимую вещь.
– Тураах, лови! – широко замахнувшись, он отправляет в полет вовсе не стрелу – лук.
Неведомым образом пальцы удаганки сжимаются, обхватывая деревянную дугу. Все еще глядя в глаза оленю, Тураах натягивает медный волос, направляя оружие в морду зверя. Пальцы соскальзывают, отпуская тетиву, и лишь тогда Бэргэн понимает: лук пуст.
Стрела осталась в его руке.