Марина Супрун – В звуках Лунной сонаты (страница 2)

Чайник взвыл, словно сигнализируя о конце этой голодной вахты. Николай швырнул чайный пакетик «Эконом» сорта, оставляющий во рту привкус картона. Два куска сахара исчезли в мутной жидкости – роскошь, которую он сегодня мог себе позволить.

Он впился зубами в пирог, не дожидаясь, пока чай остынет: крупные, жадные укусы, от которых сводило челюсти. Горячий чай обжигал язык, но он глотал его, запихивая в себя еду, как в бездонный мешок.

Конфеты – липкие, приторные – стали жалким десертом. Их сладость противно размазалась по нёбу, напоминая, что даже это – украденные мамой «радости».

Он подошел к роялю медленно, как подходят к алтарю. Пальцы сами потянулись к пожелтевшим нотам – «Лунная соната» Бетховена. Листок был потрепан по краям, с пятнами чая в углу – кто-то до него так же отчаянно пытался освоить этот шедевр.

Семь дней. Всего семь дней, чтобы: победить собственные кривые пальцы, привыкшие к дешевым маршам из ресторана. Заставить фальшивящие клавиши звучать чисто. Вызубрить каждую ноту, пока они не начнут сниться.

Конкурс. Единственный шанс вырваться из этого проклятого района.

Он раскрыл ноты на пюпитре, вдохнул – и пальцы сами ожили, побежав по клавишам. Первые такты «Лунной сонаты» зазвучали робко, но к середине произведения Николай уже забыл о потрескавшихся обоях, о вонючем коридоре, даже о пустом желудке.

И вдруг –

Стук.

Сначала ленивый, потом яростный. Кулаки били в стену в такт, словно пародируя его музыку.

– Ха-а-рош, консерватор! – раздался хриплый голос. – Спать мешаешь!

Николай стиснул зубы, ударил по клавишам сильнее – пусть слышат.

Тогда они вышли «на дуэль».

Один – рыжий, с лицом, как помятая банкнота, – вывалился на улицу и забарабанил в окно:

– Эй, вундеркинд! Прекрати грохот! Или мы тебе сейчас устроим концерт! – Он икнул, и запах дешевого портвейна просочился даже сквозь стекло.

– Ментов вызовем! – подхватил кто-то из комнаты. – За нарушение…культурного отдыха.

Пальцы замерли на клавишах. Где-то за стеной грохотали пинки по двери – точно так же, как в тот раз, когда ему сломали два ребра. Николай резко развернулся на табурете, вжав голову в плечи – тело помнило боль лучше, чем разум.

Слезы жгли лицо. Он схватился за край рояля, будто тот мог унести его отсюда:

– Я никогда не научусь… – шепот был горячим и рваным, как после пробежки. – Никогда…

Окно отражал его искаженное лицо – уродливое от плача. Где-то в горле встал ком – обиды, страха, ненависти ко всему.

К этим проклятым стенам, пропахшим водкой. К матери, которая не могла его защитить. К Богу, который поселил его именно здесь – среди грязи и разбитых бутылок.

– Почему не они?! – вырвалось вдруг. – Почему не эти пьяные твари лежат в луже?! Почему я должен…

Он ударил кулаком по крышке рояля – глухой стон инструмента смешался с его всхлипом.

*****************************************************

Прошло шесть дней.

Накануне конкурса Катерина – мать Николая – бежала домой, сжимая в руках потрепанный пластиковый пакет. Внутри лежали: черная бабочка и смокинг.

Эти вещи она выпросила у Тони – своей бывшей одноклассницы, которая удачно вышла замуж. Муж Тони работал в городской администрации, в теплом и «хлебном» месте, так что их семья могла позволить себе новые костюмы каждый сезон.

– У Тони же есть сын… Чуть постарше Коли…Наверняка остались вещи, которые он уже не носит…

Так она убеждала себя, пока шла к их дому.

Тоня не скрывала раздражения – ее губы поджались, а глаза метали молнии, но Катерина продолжала стоять на пороге, сжав в руках свой потрепанный пакет.

– Тонь, прошу тебя… – голос Катерины дрожал, но не от страха, а от упрямой надежды. – Коле завтра выступать…

Тоня вздохнула, скрестив руки на груди:

– Кать, ну, где ж я тебе… – начала она, но Катерина перебила, хватая ее за руку.

– Хоть что-то! Может, у Сережи старое осталось? На один день! Я сама постираю, поглажу…

Ее пальцы впились в Тонину руку крепче, чем нужно – как будто та была последней соломинкой.

– Ладно… – бросила она сквозь зубы.

Тоня скрипнула зубами, но махнула рукой – ясно было, что от этой нищенки просто так не отделаешься. Она хлопнула дверцей зеркального шкафа, ковыряясь среди брендовых вещей сына.

– Сереж, тебе это еще надо? – бросила она, тряся перед ним пыльным смокингом.

Сын даже не оторвался от телефона:

– Да хрен с ним! Папа новый купит, если что…

Тоня швырнула вещи Катерине – даже не сложив. Та залепетала, хватая их дрожащими руками:

– Тонь, я…я тебе…как же…Коля ведь…он обязательно…

– Ладно, ладно! – Тоня отрезала, хлопая дверью перед ее носом.

Как только щелкнул замок, ее лицо искривилось в брезгливой гримасе:

– Ну наконец-то! – выдохнула она, вытирая руки о халат, будто снимая с них нищету. – Вечно эти попрошайки лезут…

Катерина вылетела из подъезда, словно пуля из дула. Мокрый снег хлестал по лицу, но она не чувствовала холода – только жар надежды, пылавший в груди.

Она бежала, не разбирая дороги. Поскользнулась на обледенелой плитке, чуть не рухнула, но даже не замедлила шаг. Сумка со смокингом билась о бедро, как живое существо. Снежинки таяли на ее раскрасневшихся щеках – смешиваясь со слезами.

«Он поедет!» – эта мысль стучала в висках громче, чем сердце. Он поедет не нищим, а как все – в настоящем костюме, с бабочкой…

Катерина влетела в знакомый, пропахший плесенью коридор – и грудь в грудь столкнулась с тетей Клавой. Та размахивала сигаретой, обдавая ее волной перегара:

– Ты свою шпану приструни! – прохрипела соседка. – Весь день этот твой гений долбил по клавишам, как будто у нас тут консерватория!

Катерина только стиснула зубы:

– Здрасьте, Клавдия Петровна… – бросила она сквозь сжатые губы, не останавливаясь.

Ее пальцы дергались у замка – ключ никак не попадал в скважину. За спиной раздался хриплый голос:

– Я в КСК напишу! Вы всех достали со своей музыкой!

Но дверь наконец поддалась, и Катерина швырнула себя внутрь, захлопнув ее ногой. Только тут она отпустила дыхание – короткое, прерывистое, как после долгого ныряния.

Катерина застыла на пороге, впитывая картину. Николай сидел, сгорбившись над клавишами, его пальцы бесшумно скользили по немым клавишам. Призрачная музыка жила только в его голове – участковый запретил реальные звуки три дня назад после жалобы тети Клавы.

Но сейчас – о чудо! – он снова играл по-настоящему. И пусть не идеально, но: левый аккомпанемент уже не «спотыкался». Мелодия в правой руке лилась, как первый весенний ручей. Глаза были закрыты – он чувствовал музыку кожей.

Катерина прижала руку к губам, боясь даже дышать. Эти три дня немой пытки – когда он «играл» без звука, краснея от насмешек соседей – оказались не напрасны.

Катерина аккуратно развесила смокинг в шкафу, бережно расправив складки – будто это был не подержанный костюм, а рыцарские доспехи перед битвой.

Она опустилась на табурет, подперев ладонью исхудавшее лицо. В ее глазах отражались: танцующие пальцы сына, оживляющие бетховенские ноты. Тень на стене – исполинский силуэт, будто уже артиста. Собственные потрескавшиеся от фабричного холода руки, ради которых все это.

– Ты победишь, – шевельнулись ее губы беззвучно.

Он услышал. Не оборачиваясь, пробормотал:

– Ма…Хватит и третьего места…

Но она знала – материнское сердце не обманывает. Видит то, что скрыто за скромностью. Чувствует музыку его души, а не только ошибки пальцев.

За окном снег все кружил, но в комнате было тепло – от рояля, от надежды, от немой беседы двух самых родных людей.