Марина Самарина – История Сольвейг (страница 6)
Само собой, я была согласна хоть всю ночь петь для отца и его друзей - лишь бы им в радость! Только предупредила - платье надевать не буду, и серый артефакт снимать не буду. По поводу платья папуля поворчал, конечно, мол, женщина должна быть женщиной и всё такое, но по поводу артефакта возражать не стал - мы ведь до сих пор не знаем, кто меня тогда убил, поэтому светить своей приметной мордочкой мне вредно для здоровья, в прямом смысле.
На ветеранскую вечеринку я приоделась, можно сказать, празднично - узкие брюки и длинный жилет - чёрного бархата, высокие сапоги блестят - начищены, рубаха белая, с воротником кружевным и пышными рукавами, волосы завязала в высокий хвост - почти красотка! Была бы я действительно молоденькой девочкой, необходимость скрывать симпатичное личико и стройную талию всю душу бы изъела, но так как я, на самом-то деле, девочка взрослая, то слово "надо" понимаю очень хорошо. Как там говорили мужики в одном известном земном фильме - "Жить захочешь, не так расшиперишься". Умирать, оно конечно, не очень страшно (не в первый раз всё-таки), но как-то хочется пожить, а поэтому - артефактик серой личины нацепила, витар в зубы и вперёд - развлекать ветеранскую братию.
Папочка мой тоже принарядился, бороду в косички заплёл - такой прямо красавчик вышел меня встречать (я на час позже приехала - надо же мужчинам о своём поговорить до музыкальной программы). Он меня за ручку, церемонно так, завел в таверну и говорит: "Вот, друзья мои военные - это доченька моя, богиней данная - менестрель Сольвейг, будет для нас сегодня петь!" Народ зашумел, заприветствовал. Честно говорю - очень приятно, когда тебя приветствуют такие разумные. Бокал вина мне налили за папиным столом, я выпила с ними за знакомство и на возвышение для менестрелей пошла. "Что же", - думаю, - "вам спеть, родные?". Тут на меня накатило - май же, День Победы! Ну, думаю: "Была не была, попробую". И говорю им: "Гессы, я хочу начать свое выступление с песни, посвященной памяти всех тех, кто остался на полях сражений, кто умер в военных лечебницах от тяжких ранений. Эта песня - моё поминовение всем погибшим воинам". Проигрыш и запела:
Блин, ну вот как не профессионально! Допевала я эту песню уже со слезами на щеках и не у меня одной слёзы были. Посмурнели мои ветераны, выпили, говорят: "Благодарим тебя, Сольвейг, ещё никто так про войну не рассказал". Я раскланялась, а сама думаю: "Эх! Простите меня земные поэты и композиторы, за то, что безудержно ворую ваш талант, но с другой стороны - прогрессорством музыкальным занимаюсь", - и мысленно, смущённо заковыряла ножкой пол. "А давайте", - говорю, - "я вам другую песню спою - народную. Не знаю, кто и где написал её, но мне она нравится!":
Ну вот, взбодрились слегка воины, разбредаться по залу стали, по плечам друг друга хлопать, и тут я слегка опешила - и почему я считала, что ветераны это, как мой папа - крепкие мужчины в серьёзном возрасте, а тут смотрю, очень даже симпатичные и молодые есть. Это сколько же им лет-то было, когда они воевать отправились? И только сейчас до меня дошло - дебилушка, опять ты со своими земными мерками! Это же другой мир, продолжительность жизни другая, Простые люди тут живут по сто двадцать - сто тридцать лет и нас все остальные расы жалеют, как коротко живущих. У магов продолжительность жизни вообще только магическим потенциалом и определяется, а иные расы имеют разбег от двухсот лет у орков до пятисот-шестисот у эльфов - остроухие и здесь круче всех устроились.
Ладно, думаю, хорошо хоть вслух ничего такого не ляпнула, надо ещё попеть, но так, чтобы про возраст там не было. Сижу, струнки щиплю, потом сообразила: "А сейчас, гессы, новая песня - "Тёмная ночь". И запела в стиле Басты:
А на последних строчках, ну вот как раз на "...И поэтому знаю - со мной ничего не случится", я взглядом столкнулась с чьими-то невозможно синими глазами и звук метронома, который имитировал мой витар, завершая песню, стал сопровождением к этим глазам, будто отсчитывая последние мгновения до чего-то. Это потом уже я разглядела и густые, белые, ровные дуги бровей, и длинные, прямые белые волосы, собранные в низкий хвост, и твёрдые губы, и широкие плечи, и мужчин, что подходили к его столу и говорили: "Ольгерд, командир, твоё здоровье!", и папа мой подходил. М-да. Поняла я сразу тогда, что пропала Сольвейг, всё - пипец котёнку. Ничего я у папы не стала в этот вечер спрашивать, спросила на другой день, перед его отъездом домой. Ну, что могу сказать - пипец подтвердился, и не один раз: маг, принц (младший брат короля), герой войны, глава Тайной канцелярии (что означает холод ума и трезвый расчёт во всём), невеста сговорена, вроде эльфийская принцесса, фаворитка имеется, уже много лет как - красивейшая аристократка, временные любовницы не считаны.
Да-а-а, Ольгерд, вот что тебе стоило надеть артефакт истинного зрения, а? Не раздражался бы целый вечер от несоответствия этого непотребного лица и чудесного голоса, не воображал бы себе красоту, которой такой голос соответствует. Хотя попка и ножки у неё славные и талия вполне гибкая. Хм. С такой попкой вполне можно и покороче жилеты носить, и брючки так обольстительно облекают стройные ножки... Уж и не помню, когда такие линии видел. Да и Скайле говорил про идеально сидящий на ней катарнийский шёлк...
Может ну его, это невзрачное личико? Может поиграть? Нет, не смогу... всё-таки нежные забавы только в одном положении это как-то скучно, да и брат засмеёт. Кстати, а грудь, что тоже под артефактом? Не разглядеть никак. Но музыка её просто восхитительна, никогда ничего подобного не слышал, особенно эта, последняя песня, где странный звук в самом конце, как будто отсчитывал мгновенья до чего-то. Создатель! Но как же любопытно, что там скрывается под серой личиной!
На другой день, с утра, поручил секретарю выяснить расписание Сольвейг на ближайшую неделю, после обеда всё получил, к вечеру повесил на себя артефакт истинного зрения и отправился искать таверну, в которой она сегодня пела. Таверна оказалась гномской и там уже заливалась Сольвейг, а ей подпевали гномы:
Я видел, как сияли смехом её фиолетовые глаза, окружённые золотистым ободком по радужке, я видел, как выпятив нижнюю капризную губку, сдувала она со лба прядку каштановых волос, видел, как вольно дышала её высокая грудь, не стеснённая никакими корсетами, как притопывала она в такт музыке своей стройной ножкой. А потом мы опять споткнулись взглядами друг о друга, и я услышал:
Кажется, именно на этом месте я понял, что попал. Я дождался её и пошел провожать, как мальчишка, на самом деле. Сколько мы шли до её таверны, почему оказались у фонтана на Дворцовой площади, зачем снимали камзолы и плескались водой, о чём говорил? Не знаю, не помню. Помню лишь наши руки, сцепленные замком, помню только нежный, лёгкий прощальный поцелуй и соски её груди, в кровь царапающие мою грудь, через две мокрые рубашки - мою и её.
Потом было утро, когда, под горестные стенания садовника, я оборвал какие-то цветы в дворцовом парке и прокрался к ней в комнату, вспомнив все армейские приёмы отвода глаз. Она вышла из ванной, укутанная лишь волосами, украшенная лишь капельками воды. Она была совершенна: её белая шёлковая кожа просто сияла, крохотные розовые соски на пышной груди манили попробовать их на вкус, её талию я, наверное, мог бы обхватить руками, а плоский животик только подчёркивал сладость прелестного персика между ножками. А ножки, о, эти ножки - они были созданы для того, чтобы обхватывать меня в нежных играх, а её круглая, упругая попка так и просилась в руки. Я осыпал её цветами и целовал, целовал её всю - губы, глаза, шею, грудь (тут я чуть не умер), животик, ножки. Я был её первым мужчиной, я носил её на руках по городу и разумные с улыбками смотрели нам вслед...
Мне даже в голову не приходило подыскать нам какое-то место для встреч, я так и продолжал пробираться к ней в комнату, где меня встречали тихим смехом и нежными объятиями, я забрал у брата артефакт невидимости и ходил на все её выступления. Она ждала меня и иногда, в укромных уголках таверн я настигал её - моя невидимость не пугала Сольвейг, она меня чувствовала. Как же прекрасно было смотреть в её затуманенные страстью глаза и слышать шепот: "Ах, мне же сейчас петь", - а я с каким-то самоубийственным наслаждением руками, губами, языком трогал её чувствительные местечки, зная, что ей сейчас придется на подкашивающихся ножках идти к возвышению для менестрелей, а мне придется ждать окончания выступления, с ноющим от желания телом.