Марина Москвина – Не наступите на жука (страница 4)
А муж плюс к животным органически не переваривал детей. И мама Ромы, чтобы в доме был мир, поговорила с сыном, «как мужчина с мужчиной». Мужчина Рома учился тогда в третьем классе. Мама Роме сказала прямо, что Рома и мама должны расстаться.
Ромин отец Роме, естественно, такого не заявлял. Но со своей стороны деликатно давал понять, что лучше бы Рома не посещал его в субботы с воскресеньями. То Роме дверь не откроет, то — к ночи — вытурит на улицу. А Ромины пожитки аккуратно — папа Ромы интеллигентный человек — сложит на лестничной клетке.
С утра пораньше в понедельник придет Репин в интернат, воспитательница его вымоет, выстирает все с него, и Рома счастливый, что кончились суббота с воскресеньем, идет в класс, к своим, на уроки.
Теперь Рома шестиклассник, самостоятельный человек. По выходным спит и столуется у Григория Максовича. Или едет к кому-нибудь из ребят. Это в порядке вещей в интернате.
— Едем к нам, — предложил Фред Отуко, африканец.
Черный! Слишком уж черный даже для негра. Папа Отуко жил и работал в посольстве Кении. Тут Шуре все, прямо скажем, позавидовали.
Фред — человек таинственный. Он пил кока-колу. Бутылками кока-колы он каждый понедельник набивал прикроватную тумбочку. Никто понятия не имел, что это за напиток. Все думали, что пиво.
Наш брат, белый ученик, во время уроков чиркал перышком на промокашке рожи да записочки, разные каляки-маляки. Фред же Отуко по-солидному на любом уроке вынимал из парты альбом, и в этом увесистом альбоме простым карандашом фирмы «Годест» рисовал голых женщин. Только не обычных, а вроде скульптур на постаменте.
Славный парень — Фред, не жмот, угощал ребят жвачкой, всем всегда всякие штуки давал посмотреть и терпеливо растолковывал, что к чему и для чего предназначено.
А то было дело, приехали в интернат иностранцы из Америки, штат Колорадо. Перед их приездом, как водится, народ сняли с уроков, бросили на горячие точки приводить интернат в божеский вид. И один странный иностранец, потрясенный санитарным состоянием интерната, в порыве великодушия вручил воспитаннику младших классов на память о себе привлекательный тюбик неизвестно с чем.
А этот невоспитанный воспитанник, любитель красивой жизни, — благо с друзьями не поделился! — взял содержимое загадочного тюбика и съел.
Там оказался крем для чистки кожаных перчаток, вещь в интернате напрочь бесполезная. Чего только не выдавали в интернатском складе! Штаны со штрипками, фланелевые куртки — их называли маоцзедуновки, такой фасон был моден в Китае, — ботинки черные, коричневые тапки со шнурками, байковые платья, пальто с цигейковым воротником, каждую зиму — варежки, не вязаные, а простые, темно-коричневые или темно-черные… Все выдавали, от носок до шапок, а кожаными перчатками на складе и не пахло.
Воспитанник же, заглотивший тюбик, подверг свою жизнь смертельной опасности, но был спасен медсестрой тетей Ниной, которая не растерялась и оперативно устроила ему красивую жизнь в виде промывания желудка.
Фред никогда бы не подсунул того, что может повредить здоровью неосмотрительного школьника. Он и вещами не пижонил, носил все, что выдавали со склада. И так сидело на нем ладно само по себе неказистое пальто, так был к лицу черный воротник и черная цигейковая ушанка. Особенно когда он во всем этом усаживался в серебристый «мерседес», который привозил их с братом в интернат и увозил обратно в посольство.
Так что для Шуры Конопихиной, помимо прочего, открылась головокружительная перспектива проехаться на «мерседесе».
Но Шура побоялась ехать.
— Не сердись, Фред, — сказала она. — Кто вас знает — вдруг вы меня съедите?
— В Кении покончено с людоедством! — сказал Фред. — Только отсталые элементы у нас еще едят людей!
— Поехали ко мне! — предложила Женька.
Внизу ее ждал Юрик. К нему подошел Григорий Максович. Их разговор не предназначался для Шуриных и Женькиных ушей. Григорий Максович, увидев, что те отстали, начал торопливо что-то объяснять Юрику.
Григорий Максович понятия не имел, что Женька изо дня в день тренировала свою наблюдательность. Нет, не подслушивала, не подглядывала, но краем уха, краем глаза все замечала и фиксировала.
— На Шуриного папу упал аквариум с рыбками, — сказал Григорий Максович. — Он раскачивался на стуле и раскачал шкаф.
— Живой? — спросила проходившая мимо нянечка тетя Таня.
Григорий Максович кивнул.
— Сильный ушиб, — добавил он. — Шурина мама дежурит у его постели…
Народ разъезжался по домам. Не передать, что за чувство — домой, после интернатской недели! Какой кучей времени и свободы оборачивалось целое воскресенье и половинка субботы! Общее ликование, которому поддавались и Вася Забобонов, и Репин — все.
Шура, Юрик и Женька ехали в автобусе. Шура болтала с Юриком и лучезарно улыбалась, улыбка у нее была — сила! А Юрик ее нарочно смешил. Он мог любого рассмешить. Иногда он не особенно старался. А уж когда разворачивался на полную катушку — был бесподобен.
Дома Юрик нажарил китового мяса. Оно такое невкусное. Ни рыба ни мясо, вернее, мясо, воняющее рыбой. К тому же жалко кита. Тогда на это не слишком обращали внимание, потом стали обращать, позже, когда за короткий срок на Земле не то что китов — мухоморов почти не осталось, забили тревогу…
— Первый раз ем кита! — сказала Шура. — Надо загадать желание. Чтоб у нас в семье, — говорит, — всегда было весело. И чтоб никто не болел.
Тут явился Юрин друг Золототрубов в просторном пальто и белом кашне, удивительно напоминавшем вафельное полотенце. Это элегантное кашне в сочетании с красной физиономией производило впечатление, будто Золототрубов только что из бани.
глава 5
«Романьола»
— Кита будешь?
— У меня аллергия на рыбу, — сказал Золототрубов. — Меня даже поцелуешь после рыбы — всего раздувает.
— Кит не рыба, а млекопитающее, — заметила Шура.
Золототрубов на нее и не взглянул. У него такой вкус — ему нравится все необычное. Театральный человек, работает осветителем в Театре Пушкина. Он таскал с собой Юрика на все репетиции одного спектакля — «Романьола».
Юрик устроится около прожекторов и разглядывает зал — режиссер за маленьким столом, лампа с козырьком, немного зрителей.
Мелодии из спектакля Юрик подобрал на своей гитаре и вечерами во дворе на скамейке пел по-итальянски: «Се риди примавэйро…»
В спектакле песни исполнялись на итальянском языке. Они с Золототрубовым запомнили их на слух, перевирали, но пение звучало внушительно. Юрик все мечтал спеть это настоящему итальянцу — проверить, поймет он или не поймет?..
— Сегодня наш спектакль, — сказал Золототрубов. — А Сергей уехал на гастроли.
— Какой Сергей? — спрашивает Юрик.
— Гитарист.
— Ну и что?
— Я поклялся, что приведу замену. Тебя.
— Меня?
— Только спокойно, — сказал Золототрубов. — Брякнул. Из-за него отменяли спектакль. А я вспомнил про тебя и брякнул. Сам не ожидал, что так ухватятся. А они: «Молодец! — кричат. — Не подведешь?!» Я: «Железно». Ты ведь играешь все это!
— Но как?! — кричит Юрик. — Трын-брын! Там же надо профессионально!..
— Подрепетируешь! — сказал Золототрубов, хотя репетировать было уже некогда. — Как говорит мой папаша: «Если ты грамоте разумеешь, пиши стихи, если ноты — пиши песни. Жить как человек — говорит мой папа, — значит постоянно творчески преобразовывать мир».
Женька была знакома с Золототрубовым-старшим. Всю жизнь работал он лаборантом, исследуя внутренность крыс-пасюков. Но душа его обитала в других сферах. Он сочинял музыку, которую могли слушать только несколько очень сильно любивших его людей, ну и что? Он фотографировал, писал книгу кулинарных рецептов, диссертацию о птицах, хотя никак не мог ее защитить, так как имел чудовищную дикцию и физически был не в состоянии сдать экзамен по английскому языку.
— Неугомонным обязан быть человек, — продолжал Золототрубов-младший. — Ведь и я плечом к плечу с папой исследовал пасюков. А сейчас? Театральный деятель, человек искусства!
— Вы так важничаете все, ребята, — сказала Шура.
— Это просто чтоб держаться достойно, — говорил Юрик. — Каждый нос задирает из последних сил.
— Поднатужишься, — подбадривал его Золототрубов.
— Что?! — Юрик, услышав это слово, прямо рухнул на диван.
А у Юрика была одна отличительная черта: ни у кого такой нет среди родственников. Лежит Юрик на диване, и все вокруг — полотенце, сумка, гитара, телефон, — все, что хоть как-то касается Юрика, дрожит в такт биению его сердца. Просто страх божий!
— Считаю до двенадцати, — сказал Золототрубов. — Если ты не встанешь…
— Считай. На двенадцатый раз я превращусь в пасюка.
— Юрик, — вдруг сказала Шура, — сыграй, а? Ну что тебе стоит? Я НИКОГДА В ЖИЗНИ не была в театре ВЕЧЕРОМ…
Что-то переменилось в ходе этой истории, когда она так сказала. Юрик и не думал соглашаться, атмосфера по-прежнему была накалена, но в глазах бывшего исследователя крыс, а ныне человека искусства тихо затеплилась надежда.
Юрик встал. Он скрылся в стенном шкафу и вышел оттуда в костюме «тройка» строгой расцветки колорадского жука.
День закручивался, сжимался, как пружина.
— Помнишь, Юр, подъезжая к театру (когда давали «Романьолу», там всегда была дикая толпа!), ты сказал: «Я сейчас как человек, у которого в бане украли вещи. И он не знает — то ли у банщика простыню просить, то ли звонить родственникам, то ли самому у кого-нибудь свистнуть».