Марина Москвина – Не наступите на жука (страница 6)

— У каждого своя тема, — возразил Роберт Матвеевич. — Можно, конечно, отойти от нее, но имея внутренний повод: поиск самовыражения, правды, совершенства. А не мелкий внешний: купят или не купят.

И Роберт Матвеевич поведал собранию об удивительной судьбе одной скульпторши. Всю жизнь эта женщина лепила из железобетона ворон. Пятисотфигурные композиции заделывала под названием «Вороны моей мечты».

Вороны мечты не пользовались большим спросом, не принесли ей денег и славы. Однако, по крупному счету, в ее воронах были и мысль, и искусство, и судьба — все. Не щадя ни сил, ни атмосферно устойчивого железобетона с мраморной крошкой, она вкладывала в ворон горячую любовь, уважение и интерес к другой жизни, смягчая сердца и делая невозможным жестокое браконьерство.

А кто-то ей возьми да посоветуй: ну их, твоих ворон. Лепи из железобетона пионеров!

— Нет, я не против пионерской тематики, — сказал Роберт Матвеевич. Взволнованность в скульптуре из бетона имела место и тут. Но художественный совет ослабил жгучую бдительность, открыв лазейку не очень взволнованным пионерской тематикой скульпторам. Туда затесалась и бывший великий ваятель ворон, теперь ух какой производительный, средней руки, творец пионеров.

Заказывать начали, покупать — началось! Совсем она стала другим человеком. С печалью глядели на мумии горнистов заброшенные вороны ее мечты.

Кончилось тем, что отряд «пионеров» рухнул на нее у нее в мастерской.

«И повалились пионеры на породившую их мать!..» — мощной стихотворной строкой закончил Роберт Матвеевич свой поучительный рассказ.

— Что ж, — задумчиво сказала Оловянникова, пораженная злобной мстительностью искусства. — Пускай Фредерик хранит верность женской тематике. Но пусть их Отуко рисует одетыми! Одетую строительницу новой жизни! На производстве! В полях! В быту! Дай, как ты видишь, красоту духовного мира нашей современницы, а не только тела, поскольку это в человеке не главное.

И педсовет умолк, размышляя поистине над вопросом вопросов: а правда, кроме шуток, что главное в человеке?..

Говорят, образы всего происходящего на свете уходят во Вселенную — картинами или, может быть, чем-то вроде кинолент. И если вдруг какой инопланетянин проявил бы смекалку и где-нибудь в далеком уголке Вселенной установил улавливатель — специальное зеркало или экран, он смог бы увидеть прошлое планеты землян. Он смог бы увидеть — теперь ведь и это прошлое Земли — педсовет в нашем интернате.

Слов, конечно, инопланетянину не расслышать и не разобрать, но он обязательно почувствует, уловит, угадает, что Художник вступился за Художника, отстоял, не позволил спустить на собрата Полкана. Что, живя на краю Москвы, где-нибудь в Орехово-Борисове, мы близки людям Африки или острова Фиджи. Что у нас есть духовная атмосфера Земли, и куда мы без нее? Никуда.

Правда, может нелепым показаться инопланетянам Посядов: у Роберта Матвеевича, как у голубя, совсем нет плеч, только шея и живот. И был он дико невезучий.

Мороженщику помог — тот застрял на железнодорожных путях со своею тележкой — весь исцарапался. Завхозу помог тащить стулья — ударился стулом. Зуб болел, хирург расстучал, пожал плечами, вырвал, а не тот. Мастерскую его на два метра кипятком затопило, откачали, он ушел, чтобы сохло. А туда — кошки. Нашествие, набег, кошачья свадьба! Нанесли блох. Приходит — блохи на него кинулись, ноги облепили и ну кусать. Он спасся бегством. Жена ему резиновые кальсоны сделала. Он надел кальсоны, резиновую куртку и пошел их травить из пульверизатора, на котором нарисована блоха в гробу. Так чуть сам этим делом не отравился.

Ему даже нянечка тетя Таня посоветовала окропить себя святой водой — будто его кто-то сглазил или заколдовал.

Из-за проклятой невезухи Роберт Матвеевич панически боялся летать на самолете. Просто не верилось, что такой человек мужественный, с такой толстой шеей — на самолете боится летать. Об этом он рассказывал с извиняющейся улыбкой. И все мы — интернатские дети — относились к Посядову с отеческой теплотой.

Я не знаю, сначала на экране Фред покажется в мастерской Роберта Матвеевича, где будет лепить из глины свои белые скульптуры на высоком постаменте… Или Оловянникова, тихой сапой возвратившая на место его альбом.

Жалко, без речи Григория Максовича на том педсовете картина, мчащаяся во Вселенную, останется неполной. Вот она, его речь, привожу слово в слово.

— Один человек сказал, что воспитывать может только воспитанная душа. У меня предложение: давайте попросим Галину Семеновну во всех классах провести сочинение на тему «Мой учитель». Без подписей и без отметок.

— «Учительница милая моя»? — мягко поправила его Галина Семеновна.

— А можно без «милая»? — попросил Григорий Максович. — Так мы вернее узнаем, чем именно хорош тот или иной педагог, почему педагоги бывают неважного качества и не они ли отчасти повинны в скандальных происшествиях типа того, что случилось в зоопарке, когда четыре подростка в чисто развлекательных целях забили камнями кенгуру.

— Какая бессмысленная жестокость! Добро бы на шапку, — сказал Федор Васильевич Прораков. Таинственный сверток покоился на его белых велюровых коленях.

глава 7

Ренессансный человек

Хорошо, когда дома все хорошо.

Тогда ты хоть в интернате, хоть в жерле вулкана — нигде не пропадешь.

Одного Женькиного приятеля родители так дооберегали, что он до старости лет шнурки на ботинках завязывать не умел. Его этому особенно и не учили. «Шут с ними, со шнурками, — говаривал его папа. — Зато сын с отцом вместе рядом по жизни пойдут. Чужих-то не напросишься ботинки зашнуровать!»

А Верка Водовозова — та девочка приходящая, которая спит и ест дома, а учится в интернате, спит и видит, чтобы каким-нибудь образом, очутиться в вечной разлуке с домашними.

Папа у нее сценарист, Давид Георгиевич Водовозов. Грел Верку по всем швам за малейшую провинность. Очень уж хотел воспитать ее, как он говорил, настоящим человеком. Причем не простым, а ренессансным. То есть личностью всеобъемлющей широты интересов. Типа Леонардо да Винчи.

В интернат Верке позволили ходить по причине его английского уклона. Мама, тетя Дора, любительница искусств, насильно обучала ее вокалу.

Явное предпочтение тетя Дора отдавала героической, воинственно подъемной оратории «Иуда-Маккавей». Она аккомпанировала, Верка не по доброй воле исполняла партии хора, а Давид Георгиевич пел главную арию Иуды.

— Я мужчина бурный, — говорил Давид Георгиевич. — Если что меня губит, так это темперамент.

Хотя темперамент губил не его, а Верку. На невыученные арии он отвечал кулачной расправой, как английский моряк. Ему казалось, что человек Возрождения должен воспитываться чисто средневековыми методами.

— Всех великих мастеров в детстве били галошей, — заявлял Давид Георгиевич.

Жена его, тетя Дора, была музработником в детском саду. Орунья! Ее крика самые крепкие нервы не выдерживали.

— Как ты смеешь сидеть в моем присутствии?! — кричала тетя Дора на Верку.

— Зачем вы все время шумите? — спрашивали соседи.

— У меня голос для большой аудитории, — объясняла им тетя Дора.

Знакомых Верке родители выбирали в зависимости от интеллекта.

— Интеллектуально она тебе по щиколотку, — сказал Давид Георгиевич о Шуре Конопихиной, когда та по приглашению Верки явилась к ним в гости на обед. Вторичное приглашение получали только те, кто интеллектуально достигал Верке пояса или плеча.

Верка не была подругой Жени. Она вообще ничьей подругой не была. Думала она всегда только о себе. Человек очень бережливый: съешь ты у нее два пирожка, и она у тебя ровно два. Никогда ничего не подарит. «Зачем, — говорила она, — я буду дарить просто так, когда можно обменяться. Мне папаша за это холку намнет». А если ей было выгодно, прямо скажем, она могла выдать тебя с головой.

Но когда Верка однажды ближе к ночи сказала: «Я домой не пойду. Выстрою шалаш и спасусь от холода», Женька с Шурой сдвинули кровати и положили ее спать с собой в серединку. Ей даже вышло теплее всех: если на троих два одеяла, тому, кто в середине, достались оба.

— Жень! Шур! — шепчет Верка часа в два ночи. — Боюсь, меня дома укокошат. Давайте моим позвоним?

Телефон в кабинете директора — закрыт. Автомат — на улице. Пальто заперты в раздевалке. Поэтому ренессансный человек, смалодушничав, остался в спальне, а неренессансные Шура с Женькой в ночных рубашках, завернутые в одеяла, двинули в школьный корпус, к единственному незапертому главному входу.

Оказывается, ночами по лестницам и коридорам, по длинному переходу из спального корпуса в школу, во всех углах и закоулках интерната гуляли ветры.

Шторы бьются на ветрах, заполаскивают тяжелые гардины с изображением кокосов, и даже толстые одеяла на Женьке с Шурой норовили надуться и парусить.

Когда Женька — большая уже, перед отъездом, зашла попрощаться с Юриком, а у него почему-то кругом — распахнутые окна.

Ее ждали внизу. «Женя!» — кричали. Голосили на весь двор.

Мы обнялись, у тебя в квартире был жуткий сквозняк, я и ты — я запомнила — стояли на пороге. Мы виделись тогда в последний раз.

Это потом пришло, позже — вот обнимаешь кого-нибудь родного, и такое чувство, что люди вроде облаков: дует ветер, гонит их, они меняют очертания, летят, раскалываются, рассеиваются и тают.