Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 2)

— У сына могли оказаться при себе какие-то вещи, памятные для вашей семьи?

— Да, — отвечает Ктисса. Сегодня эта молчаливая женщина гораздо приветливее, чем её муж. — В тот день он забрал у ювелира из починки моё украшение, и так мне и не отдал.

— Как он выглядит?

— Я могу нарисовать. Медный кулон в виде солнца с лучами.

Я кладу листок папира в поясной мешочек и благодарю её. Меня провожают до калитки и выпускают — с облегчением или всё-таки с надеждой?

Значит, волки… Оборотни не вызывают у меня того недоверия и страха, которые испытывают бòльшинство людей, не имеющих звериного образа. Может быть дело в том, что владычица позволяет мне возвращать любому оборотню облик человека — и наоборот. Поэтому они сравнительно безопасны для меня, тем более, что теперь мне в любое время видны оба их образа. Вот и теперь, разговаривая с Сейно, я видел человека, но при желании мог разглядеть и гигантского коршуна — во всех деталях, до мельчайшего пёрышка на крыле.

Унаследовал ли Миро свой образ от отца? Это весьма вероятно, однако вовсе не обязательно. Слишком многое зависит от момента Запечатления. Первым сильным впечатлением ребёнка может стать волк или бык. А может — говорун-жако или белый медведь. В последнем случае бывает и так, что человек за всю свою жизнь не встретит снова диковинного зверя. И не переживёт Обретения, которое окончательно даст ему свойства и способности второй природы.

Момент Обретения оборотня-волка я однажды случайно застал. Восьмилетний сын знакомой мне семьи застыл у клетки с двумя пойманными волками, на которых собирались притравливать собак. Через мгновенье рядом с клеткой уже не было мальчика — был волчонок. Но, ещё человеком, он успел отпереть дверцу клетки и сейчас входил туда. Домашние застыли в ужасе, однако звери не тронули щенка. Он вышел вместе со взрослыми волками, и, незаметно проскользнув задворками, вывел их за ворота города. Стражники расступились. А охотники в тот день не выходили на промысел. В момент Обретения ребёнок, как правило, удивительно силён, но неопытность обычно делает его беззащитным. Полагается беречь его в такую пору и не проявлять излишнего любопытства — или и этот неписанный закон уже нарушен?

К вечеру новорожденный волк осторожно пробрался задворками домой уже в человеческом облике, исцарапанный, со спутанными волосами, но светящийся достигнутой им полнотой жизни. Его родные успели связать меня самой сильной из доступных им клятв, чтобы я никому не сказал об увиденном. Им не было известно, что я давно чувствую вторую природу всех оборотней, даже не прошедших через Обретение. Знать чужие тайны и старательно молчать о них — совсем не так занятно, как кажется. Особенно если эти тайны многим нужны, и ты опасаешься, что их постараются любой ценой выпытать у тебя в неизбежную минуту слабости. Конечно, я знаю всё же меньше, чем Архивариус. Я не вижу второй натуры запечатлённых на неживые предметы. Мне случалось встречать людей-камни, чья кожа в бою приобретает невероятную твёрдость, но моя владычица не позволяет разглядеть их образ. В камни они, конечно, не превращаются, но именно Запечатление образа камня когда-то придало им неуязвимость. Говорят, что в иные времена жили люди воздуха, способные услышать всё, о чем говорится в городе и люди воды, которые могли обойти или разрушить любые преграды… Во всех этих случаях Запечатление должно случиться почти сразу после рождения, пока ребёнок ещё не привык к человеческой форме.

Собственно, вторая природа — лишь крайнее проявление обычной, общей всем людям сути. Так все и становятся тем, что мы есть. Мальчик подражает отцу или учителю. Девочка — матери или старшей сестре. Наш король старательно изображает Настоящего Короля… но не надо о грустном.

При этом оборотням приписывают жестокость и дикость, а людям, запечатлённым на те предметы, которые считаются неживыми — бесчувственность и холодность. Как я был взбешён, когда первый раз прочёл это в старинном трактате. Бесчувственность и холодность. Они были бы необходимы мне и после гибели отца, и после того, как от меня отреклась возлюбленная. И куда запропастились эти свойства?

Часть нашей натуры слишком далека от человеческой формы, оттого мы плохо понимаем других людей, да, пожалуй, и себя. Вот и вся истина. Поэтому такие, как я, поздно взрослеют. Я, впрочем, с детства привык заменять недостающую житейскую мудрость мудростью книжной. Но часто мне представляется, что этот мир с самого начала хотел появления человека, и всё, что мы запечатлеваем, так или иначе дружественно к нему. Светила. Камни. Воздух. Вода.

Итак, волки… Мальчик, Обретение которого я видел, так и остался единственным человеком-волком в своей семье. Поэтому-то его родные и не были готовы к тому, что случилось. А тут целых четверо, и по крайней мере трое — матёрые. Пусть даже кто-то из них — провинциальный родственник. Всё равно, семьи, где образ волка могут принимать не менее троих, можно пересчитать по пальцам одной руки. Даури, Крэвы, Кори… Но рода это довольно захудалые. Борьба за серьёзную власть, игра с крупными ставками — не для них. Я скорее полагал бы, что их кто-то нанял.

Ещё одна мысль пришла мне в голову, и я похолодел. Шептались, что Кори были адептами культа Зеркала. Культ сулил детям приверженцев почти гарантированное Запечатление на могущественный образ. В желании захудалого рода поправить таким образом свои дела не было бы ничего особенного. Но на наших землях магия сама по себе не всегда надёжна, и культ требовал человеческих жертв. Причём убить на жертвеннике в новолуние полагалось именно человека, у которого, несмотря на благородную кровь, не было двойной натуры. Не похищен ли Миро в этих целях? Говорили, что несколько бастардов в своё время пропали именно из-за жертвоприношений. Так в чём же беда мальчика — в отсутствие двойной натуры или в том, что она слишком сильна, и он опасен для наших властолюбцев?

Ночь уже опустилась на город. В садах потихоньку гасли огни ламп. Горожане сидели по домам, но я не спешил возвращаться. Меня защищала моя госпожа, что повисла в небе чуть неровным диском. В полной силе, хотя уже слегка на ущербе. И я ещё слишком силён. Увы, для того дела, которым я собираюсь заняться в тишине и темноте, излишняя сила — только помеха. Я не мог точно определить направление, но пока я шёл по городу, время от времени прикрывая глаза, передо мной плыли нити жизни горожан. Прохладный фиолетовый с прожилками оранжевого. Коричневый с золотом и серебром. Розовый и зелёный. А вот это, кажется, тот самый пучок нитей, который я силился себе вообразить. Да, это он. Но как он горит красным и золотым! Словно моя хозяйка, ведая зачатием, специально выбирала самые яркие нити у родителей.

Миро жив! И я даже не могу рассказать это Тэка — иначе начнутся вопросы о том, откуда я это знаю.

Моего Обретения, по счастью, никто не заметил. Тогда я был старше Миро, и меня давно уже считали человеком без двойной натуры. Наша компания юнцов собралась в саду погулять ночь напролёт, получив, наконец, дозволение на это от своих семей. Едва ли не впервые я наслаждался товарищеской близостью. До этого одни посмеивались над словечками и манерами, перенятыми мной у няньки, другие завидовали моим успехам в учёбе. Отец, потомственный королевский камергер, отвечавший за павийскую казну, немало занимался моим образованием и выучил не только нескольким языкам, но и навыкам, которые для прочих не были обязательными. Уже в семь лет я умел управляться с числами не меньше тысячи — не только складывать их и вычитать, но даже умножать и делить. Отец сохранял в общении со мной обычную для него суровость, но его уроки были занимательны и, пожалуй, сближали нас. Когда он оказывался доволен, то развлекал меня загадками на смекалку — например, как лодочнику перевезти на другой берег в лодке на два места (включая место самого лодочника) двоих смертельных врагов и огромную книгу королевских указов, в которую один из них хочет внести подчистки.

Краем уха я слышал о том, что сегодня будет лунное затмение. Несколько человек собирались им полюбоваться. Ничто не загораживало ни звёзд, ни луны на глубоком чёрном небе. Что-то заставило меня отойти от приятелей и с бокалом вина устроиться в беседке. Я увидел, как сумрачная багровая тень наползает на луну и застыл, глядя на неё и не в силах пошевелиться. Я просидел так в течение всего затмения — не отводя глаз и без единой мысли в голове, и принял возвращение своей госпожи как миг неслыханного облегчения. Обо мне вспомнил лишь Тодо — через несколько лет смерть уже унесла его, как и многих других, веселившихся на той вечеринке. Я глядел на друга, ещё не умея увидеть его звериную природу, но чувствуя без тени сомнения, что она есть, и я могу вызвать её собственной, а не его волей. Эта власть над чужой жизнью не доставляла радости, скорее была горька. Я наплёл чего-то про слабость и головокружение, и Тодо отвёл меня в дом.

Мою няньку и бывшую кормилицу я расспросил сам. Всё моё детство Раян была рядом со мной, и мне не хотелось, чтобы над её головой собралась гроза. Запечатление, о котором никто так и не узнал, случилось, когда я ещё сосал грудь. В недобрый день она пыталась укачать меня, плачущего, вынеся вечером в сад на руках. Я тянул руки к луне, как делал это уже не раз, но в это время мою владычицу заволокло кровавым мраком. Кормилицу предупреждали о дурном времени, но она не поверила, что благородные способны вызнать такие вещи заранее. Мог ли я осудить её за это, забыв, чем был ей обязан? Моя мать умерла при родах, и отец не женился во второй раз. Так ещё младенцем я стал убийцей. Мне нашли кормилицу, но не надеялись, что я выживу, поскольку при рождении я был слабым и хилым. По счастью — или по несчастью, это как посмотреть — Раян оказалась травницей и знахаркой, и ей удалось уберечь мою жизнь. Взрослея рядом с ней, я и сам научился кое-чему из этого искусства, которое в нашем кругу считали низким и простонародным.