Марина Лебедева – До последнего часа (страница 8)

Аппетитно уминая очередной хрустящий драник, Михаил благодушно заметил:

– Тебе бы ещё танец живота станцевать на столе, чтоб я почувствовал себя султаном. На тебя это не похоже. Неспроста… Кстати, – он вытер носовым платком жирный от масла рот и выжидающе посмотрел на меня, – где Сашка?

Я правдоподобно честно пожала плечами:

– Да где-то здесь…

– Ладно, с ним я разберусь. Но ты всё же поглядывай за ним, как бы он второй фронт не открыл.

Я непонимающе переспросила:

– Какой второй фронт?

Михаил нетерпеливо выдохнул:

– Любовный, какой же ещё. Он же не Черчилль. Нам амуров только не хватало.

Я решила вступиться:

– А что здесь плохого?

– Ничего. Я бы, может, тоже за тобой приударил. Но, пока мы в глубоком вражеском тылу, – нельзя.

– Почему?

– Интересная штука получается: если тебе нравится много девушек, ты – свободный человек; если одна – ты влип; но если волосатая бородавка у неё на спине кажется милой родинкой, а кривые ноги волнистыми, – это любовь.

Посмеяться даже над самым серьёзным он умел.

– Так вот, – продолжал он меня поучать, – у влюблённого все мысли сходятся в одной точке – на предмете воздыхания. Может, танкисту это не повредит, но нас двоих не для того сюда забрасывали. Нужен жесткий контроль над собой. Иначе (это как бомба замедленного действия) начинаешь делать глупости. Ба-бах! И тебя нет.

Действительно, Сашка за последние дни заметно изменился. Он почему-то вдруг стал равнодушным к луку, как будто кто-то неведомый ему скомандовал: «Не жри эту гадость! Стоять рядом невозможно». Об этом его не раз просил Михаил, даже иногда демонстративно зажимал нос платочком: «Нас по одному запаху за километр без собак засекут». Но Сашка невозмутимо выкладывал перед тарелкой одну, а то и две очищенные луковицы. Он с таким аппетитом хрупал ими, что мне казалось, он яблоки ест. Они, правда, для окружающей атмосферы более безобидны. А сегодня слишком долго приглаживал вихры перед зеркалом. Даже произвел несколько покушений на дорогой одеколон Михаила.

Всё это было очень странным. Но проверить глубину его чувств невозможно: никакой волосатой бородавки у Иринки просто не было.

Наконец-то ровно в восемь (успел-таки!) заявился сам гуляка. Он тихонько проскользнул через чёрный ход к себе на кухню. Михаил тихо попросил меня:

– Наташ, дай зеркальце.

– Зачем?

– Усы причесать. – Странная просьба, ведь он всегда был гладко выбрит, не оставляя усам никаких шансов.

Михаил взял зеркальце и через него, не поворачиваясь, наблюдал, как Сашка тщательно протер его финку и схватился за зубную щетку, видимо, для отвода глаз.

Продолжая смотреть в зеркальце, Михаил негромко позвал:

– Сань…

Никто ему не ответил, а провинившийся принялся свирепо водить щеткой по зубам. Михаил с едва намечающимся раздражением в голосе гаркнул:

– Санька!

– Ну?.. – наконец-то отозвался тот.

– Гну. Чем занимаешься?

– Жубы чишшу.

– Напильником, что ли? Сначала надо мяса поесть.

– Ы-а…

– А теперь колись: где был и почему у тебя глазки блестят?

– Какие глажки? – Сашка пытался поддерживать разговор, насколько позволял ему набитый зубным порошком рот.

Михаил терпеливо дождался, пока он освободится, и, поставив по стойке «смирно», допытывал. Наконец, Сашка раскололся, что он убил одного немца, нечаянно. Он, то есть Сашка, дескать, не виноват, что тот под руку подвернулся.

Михаил расхаживал по комнате, как по камере, заложив руки назад, отмеряя по три шага в каждую сторону, и нудным голосом поучал:

– Сколько раз тебе говорил: не трогай фрицев. Так нет же, опять лезешь!

Сашка следил за его передвижениями честными глазами, делал невинное лицо и оправдывался:

– Случайно вышло, по привычке… Он же старика какого-то бил наотмашь. Слепого! Я не стерпел… и тихонечко, нежненько, как ты учил… Ну, не мог я это перенести!

– Тогда иди в связисты. – Михаил остановился, вынул начищенный до блеска портсигар и стал как бы примериваться, какую из папирос выбрать, нашу или трофейную. – Тебя старик видел?

– Так слепой же, зуб даю!

Михаил досадливо покосился в сторону Сашки, самостоятельно принявшего команду «вольно», и тот сразу подтянулся.

– Род войск, звание?

Сашка нехотя с гримасой припоминания на лице скользил глазами по потолку:

– Да эсэсовец… Обершарфюрер, кажется. Стал бы я из-за солдатишки мараться.

– Документы взял?

Сашка потупился:

– Нет…

– Да ты спятил, братец! – Возмущенный его халатностью, Михаил вложил выбранную им папиросу обратно и, захлопнув портсигар, убрал его в нагрудный карман. – Завтра из-за этого эссмана, когда тебе кот на печке будет колыбельные распевать, человек тридцать расстреляют, как минимум. Из-за одного жирного фашиста столько напрасных жертв!..

Он был очень рассержен. Сашка, как бы примериваясь к нему, ответил:

– Да не жирный он, примерно как ты. И рост такой…

– Как я, говоришь? – Михаил насторожился. – Что ж ты раньше не сказал, дубинушка? Когда ты его?

– Да около получаса назад.

– Значит, ещё тепленький. Пошли, – поймав мой вопросительный взгляд, уточнил: – Все трое. Возьми. Чистый, – и протянул свой носовой платок, загадочно улыбнувшись на недоуменный взгляд Сашки.

Мы тихо вышли из дома через чёрный ход. Вечер был удивительно тихий. Ни ветерка, ни стона, ни выстрела. Как до войны. Я не знала, куда мы идем, зачем…

Вот и добрались до места. Немец валялся за кустами, широко раскинув ноги. Точно между глаз виднелась дырочка от ножа, как раз на сочленении лобных костей (надо же так попасть!). Брезгливо попинав труп ногами и отметив аккуратную работу, Михаил бросил: «Действуйте», а сам отошёл к дороге, чтобы обеспечить «чистый горизонт». Ему как унтер-офицеру можно беспрепятственно наслаждаться прохладой ночи.

Сашка, присев на корточки, быстрыми движениями расстегнул кожаный плащ, затем, повернув тело на бок, освободил один рукав, другой и, аккуратно свернув одежду, положил на траву. Я с удивлением наблюдала за его действиями. Зачем он это делает?

– Что стоишь, как неживая? – обратился он ко мне. – Помогай. Ты верх или низ?

– Лучше… верх…

Опустившись на колени рядом с трупом, я стала расстегивать пуговицы кителя. Руки не слушались меня, были как деревянные. Сашка стянул ремни, кобуру и убрал к себе документы, а я всё возилась с пуговицами. Я не могла смотреть на это мёртвоё лицо с массивным подбородком, крючковатым тонким носом, открытыми застывшими глазами и дырочкой между ними со струйкой крови. Мне казалось, он смотрит на меня и сейчас схватит за руку. Стало подташнивать.

И тут раздался условленный сигнал. Сашка распластался поперек живота своей жертвы, одновременно пригнув мою голову на грудь немцу. Китель был расстегнут. От соприкосновения с холодеющим, покрытым волосами телом в вырезе рубашки чувство омерзения овладело мной. Я отскочила от ненавистного трупа (не помогли даже пришедшие на ум слова Михаила: «Нет лучше зрелища, чем созерцанье вражьих тел») и отползла метра на полтора в сторону. Меня рвало.

Вдруг кто-то подергал за ногу. Сердце у меня остановилось, но ненадолго. Это был не труп. Это Сашкина рука протягивала мне платок Михаила, который, без сомнения, заранее всё просчитал, даже мою реакцию.

По улице мимо нас проехали мотоциклисты. Стих шум моторов, а сигнала «отбой» всё не было. Что случилось? Обстановка ожидания действовала отягчающе. Вот и патруль. О чем-то поговорили, уходят. Наконец, дан «отбой» тревоги.

Я нехотя вернулась назад. Руки работают проворнее, лишь бы поскорее убраться отсюда и всё забыть. Сорочка и галстук сняты. Остается нижнее бельё. Я умоляюще вопросительно смотрю на Сашку.

– Оставь, – милостиво разрешает он. – Вдруг фриц стеснительный попался.