Марина Лебедева – До последнего часа (страница 10)

– Теперь доволен?

– Даже очень. – Он широко улыбался.

Мне ничего не оставалось делать, как улизнуть во двор, чтобы избежать продолжения разговора.

Соперница

Солнечные лучи отчаянно бились в окно и, пересекая комнату поперек, пытались заглянуть мне за закрытые ресницы, чтобы сообщить о наступлении утра. Сашка, на ходу уминая кусок хлеба, куда-то убежал, сообщив мне, что назначаюсь старшей (кто же тогда был за младшего, если кроме кота в доме никого?).

Я поднялась с кровати, искупала свои ноги в солнечном ручье, который исходил из окна и вливался в светлый квадратик на полу. После знакомства с Михаилом я, наверное, впервые за последнее время заинтересовалась собственной внешностью. Я подошла к большому зеркалу и критически осмотрела себя: что ж, совсем неплохо для голодного времени.

Говорят, у мужчин какие-то свои понятия о красоте. Судя по тому, что они оглядывают девушку всю целиком, значит, – фигура. Я зацепила рукой сзади лишние складки рубашки и стянула потуже. Вроде всё, что положено, было. Если только вот здесь чуть-чуть прибавить… Я повернулась боком. А живот плоский, как разделочная доска. А откуда же ему взяться?

С фигурой разобрались. Что ещё? Судя по опыту, мужской взгляд начинается с ног. Я подобрала подол рубашки повыше, ещё выше. И ещё немного. С облегчением вздохнула: прямые, как струна. Очень уж Михаил не любил, когда у женщин ноги кривые. Для таких, по его словам, юбка до пят – пожизненный фасон.

Размышляя о странных мужских вкусах, я надела платье, заплела две коротенькие тугие косы. Получилось очень похоже на школьницу. Расчесала волосы снова и заколола их шпильками на затылке, оставив на шее небольшие завитки. Так я выглядела намного старше и серьёзней.

Снова обратила внимание на своё лицо. Широко распахнутые карие глаза с чёрными ресницами (пожалуй, не хуже, чем у Михаила), как истинное зеркало души, выдавали всё, о чем я думаю, и мне стоило больших усилий прятать свои мысли от посторонних. Ничем не примечательный обычный нос. Губы небольшие, но полные. Вспомнилось выражение Михаила: «пухлый ротик, похожий на бантик». Какое несправедливое сравнение! А ещё, по его же предположению, пухлые губы – это хорошо, даже в темноте не промахнешься. Так обидно: какие же они пухлые? Обыкновенные.

С недовольным видом всмотрелась в зеркало и рассмеялась. А ведь и правда, когда меня «задевают», мой «пухлый ротик» становится похожим на «бантик», а Михаил, запустив пару шуточек в мой адрес, с удовольствием наблюдает за этим процессом. Только я о нем вспомнила, как услышала позади себя участливый голос:

– К родителям претензий нет?

Я вздрогнула и отскочила от зеркала.

– Подсматривать нехорошо. Мог бы кашлянуть, – проговорила я, слегка заикаясь от неожиданности.

– Я же не больной, – невозмутимо возразил Михаил. – И вовсе не подсматриваю, а веду наблюдение за интересующим меня объектом. Дверь открыта – зайти мог любой. Между прочим, грабежи никто не отменял. Передай это своему «братцу».

Мне было стыдно за свой недавний вид. Мучило сомнение: всё он видел или нет. Михаил, закинув ногу на ногу, с деланым интересом разглядывал книгу.

– Не волнуйся, я не смотрел. Было что-то интересное?

По тому, как он прикусывал губы, стараясь удержать их в серьёзном положении, и разглядывал страницы с перевернутым текстом, я поняла, что он видел всё. Справившись с собой, Михаил сообщил:

– Вообще-то я по делу пришёл. На работу пойдешь. В госпиталь. Я договорился. Будешь за немцами судно выносить, – не удержался он от ехидной реплики.

– Не пойду.

– Брезгуешь?

– За тобой или Сашкой – хоть всю жизнь. За ними – не буду.

– Вот заноза, – вздохнул Михаил, откладывая «недочитанную» книгу. – Уточняю: я не согласия спрашиваю, а приказываю. Будешь сообщать мне номера и расположения частей раненых, рода войск и прочее и прочее и прочее. И слушать, слушать… А потом всё мне – на сортировку.

Он поднялся и направился к выходу и обернулся только у самой двери:

– Только, пожалуйста, будь поприветливее. Надо попасть в офицерские палаты.

Немецкий госпиталь располагался в двухэтажном здании, окна которого выходили на пруд, окруженный аллеей молодых лип с искореженными от взрывов стволами. Трудно представить, что когда-то здесь была школа. Парты уродливой грудой свалены в углу двора, гипсовая фигурка горниста с обломанными руками лежала на дне когда-то красивого, а сейчас заснувшего фонтана, который напоминал большую урну для мусора. Из приоткрытого рта дельфина вырывалась не струя водных брызг, а, скорее, безмолвный крик. На спортивной площадке стояли два танка, обратив свои смертоносные жерла пушек в сторону прилегающих улиц. У входа в ворота и на крыльце расположились автоматчики.

Мне было трудно возвращаться в это здание. Именно в нем размещался наш, русский госпиталь, в котором я успела проработать чуть больше месяца.

Когда началось отступление наших войск, спешно проводилась эвакуация раненых. Машин катастрофически не хватало, и нам, трём молодым медсестрам, было поручено проводить партию ходячих больных на вокзал и проследить за их отправкой. Было дано разрешение уехать с ними, но мы остались.

Возвращаясь, натолкнулись на немцев, которые прорвали оборону и почти беспрепятственно захватили госпиталь. Они быстро навели свой «порядок». Пока самолеты бомбили станцию, новые «хозяева» спешно грузили оставшихся раненых и увозили в неизвестном направлении. В здании слышались женские крики, стоны и выстрелы – добивали тех, кто не смог встать.

Персонал госпиталя заставили убирать трупы и готовить места для новых больных. Тех, кто отказался, расстреляли тут же, во дворе. Мы всё это видели, притаившись в липовой аллее. Когда был убит главный врач, мы, не сговариваясь, бросились врассыпную, на ходу срывая халаты и белые косынки.

Я не была военнообязанной и носила штатское платье, поэтому меня никто не остановил. Добежав до дома, я заперла двери и стала ждать, что за мной придут. Но в тот день чужие на нашей тихой улочке так и не появились. Не было их и на второй день. И через неделю обо мне никто не вспомнил.

Сейчас я должна всё это забыть, будто не было ничего, иначе очень просто сорваться. А ещё надо в госпитале сблизиться с соотечественниками, понравиться начальству и угодить больным. На этот «пустячок» Михаил отвел мне неделю, предусмотрительно заметив, что «козья морда в волчьей стае смотрится эффектно, но неумно».

В госпитале уже работало несколько русских. Они собирались в свободные обеденные минуты в комнате сестры-хозяйки чайку попить и рассказать последние сплетни, которые почему-то уважительно назывались новостями.

Михаил часто приходил меня проведать, внося оживление в женский коллектив. Для каждой он находил слова, от которых хотелось посмотреться в зеркальце. В эти моменты я непонятно почему тихо злилась.

Больше всех он одаривал комплиментами санитарку Танюху, некрасивую, с грубыми, будто вытесанными топором, чертами лица. Вся её привлекательность умещалась в глазах, которые были большими и очень добрыми. Танюха (так её все называли) носила красные туфли на каблучке с оторванным бантиком, которые так не вязались с её нескладной фигурой. Михаил величал её принцессой. Она всякий раз от этого густо краснела и смущенно отмахивалась от его шутливых комплиментов: «Ну уж, скажете тоже… Какая из меня принцесса? Да ещё красавица…»

Изо всех русских, работающих в госпитале, обращала на себя внимание Лиза, или Эльза, как её звали немцы. Это была ярко накрашенная, с выщипанными бровями-дужками высокая статная женщина лет двадцати восьми. Она, несомненно, знала себе цену и смотрела на других свысока, причем курила и высказывалась довольно цинично по любому поводу.

Мне было очень неприятно, что Лиза буквально поедала Михаила глазами. В эти минуты хотелось вцепиться в её шестимесячные кудри и потыкать накрашенной мордашкой о стол. Из-за него наши отношения складывались довольно напряженно, временами перерастая в скрытую войну с переменным успехом. Вчера мы с ней чуть не разругались.

– Вон опять твой красавчик идет, – она первая заметила Михаила из окна. – Что, ему тут медом намазано что ли?

– Так ведь мой, а не твой. Можешь не пялиться. – Я, как могла, держала оборону, выполняя тайные инструкции.

Она презрительно фыркнула:

– Сейчас твой, станет мой. Ты у него не первая и не последняя.

– Бесстыжая ты, Лизка. У тебя хоть капля совести осталась? – вступилась за меня Танюха.

В ответ Лиза громко рассмеялась, продемонстрировав ряд ровных белых зубов:

– Это я-то бесстыжая? А она? – Повернувшись вокруг себя, как бы призывая в свидетели остальных, она уперла руки в боки. – Он ей, между прочим, не муж. И никогда им не будет. Поматросит, да и бросит.

Что ей можно ответить? Когда самой не оправдаться, разве на чужую совесть пальцем укажешь? Вспомнился очень неприятный случай. Я встретилась на улице со знакомым парнишкой «из наших». Он преградил мне дорогу и ехидно поинтересовался:

– Не надоело офицерью подушки взбивать?

Я попыталась его обойти, но он снова встал на моем пути.

– Хорошо ещё своих не сдала. Как таких земля носит? Не спотыкаешься ещё? – участливо поинтересовался он.

Меня в тот момент как плеткой стеганули: значит, так думают и остальные… Мне хотелось крикнуть, что я не та, за кого они меня принимают, что я по-прежнему с ними. Но мне строжайшим образом было запрещёно общаться с подпольщиками. Я резко оттолкнула парня и поспешила прочь. Но подвернула ногу и на самом деле чуть не упала. Сзади послышался довольный смех.