Марина Козлова – Бедный маленький мир (страница 89)

Через пятнадцать минут Яне Филатовой позвонил ведущий новостей ВВС. «Вы же не видите ничего! – закричал он в трубку в страшном волнении. – А мы принимаем видео с площадок трансляций! Они там танцуют, прыгают, плачут, аплодируют… Люди там… Вы себе не представляете, сколько везде людей! Когда все закончится, скажите ему…»

На площади Святого Петра в аппаратной передвижной телевизионной станции режиссер трансляции не отрываясь смотрел на монитор и маленькими глоточками пил из банки портер. И чуть не уронил банку, когда увидел, что картинка дрожит и стробит по левому краю.

Он влетел в отсек спутниковых инженеров с криком:

– Что с сигналом? – И в недоумении остановился, поскольку не обнаружил никаких признаков паники.

– Мы принимаем, – спокойно сообщили ему. Они курили и ели чипсы.

Режиссер перегнулся и через перегородку глянул на монитор. По краям стробило сильно, и вообще картинка выглядела так, будто у монитора начинает выгорать матрица.

– Да оторвитесь вы от своих кодеров и на экран посмотрите! – возмутился он.

– Мы принимаем видео и звук, – был ему ответ. – Сигнал идет качественный, и мы за него отвечаем. Может, у тебя монитор сломался.

– Станция за миллион долларов, новая… – пробормотал режиссер. – Как он может сломаться?

Он тупо смотрел на экран и думал, что вообще-то матрица так не выгорает. Как правило, она начинает выгорать по центру, а сейчас стробит по краям.

– Какие-то технические проблемы у телевизионщиков, что ли? – обсуждали люди на площади. – Может, еще наладится… Жалко…

В ту же минуту вопрос «Что с сигналом?» прозвучал на ста пятидесяти наземных приемо-передающих станциях, и сто пятьдесят спутниковых инженеров практически синхронно развели руками.

– Сигнал принимаем, – отчиталась спутниковая аппаратная выпускающему редактору ВВС.

– Тогда что это такое? – Редактор приблизился к программному монитору и буквально уткнулся в него носом. – Что у них там такое? Это…

Последнее, что видит и чувствует Иванна: вокруг полно воздуха, серый купол прозрачен и еле заметно переливается оттенками стального и голубого. Но пространство давит на нее и сминает ей диафрагму, и она больше не может дышать.

– Дыши! – кричит ей Давор, у него серое лицо, – сейчас, джана, – говорит он.

Все движется и звучит очень медленно, она слышит плотный вакуумный хлопок, и сразу наступает полная тишина.

Книга 3. Соль – вода

Если слишком долго молчать, начинаешь чувствовать что-то похожее на невесомость. Гравитация служит вербальному миру: сидеть и разговаривать; ходить и говорить; стоять и кричать. В полете же самое естественное состояние – молчание.

От неожиданной невесомости меня стало укачивать.

Молчание наше происходило не из-за нежелания говорить, а от отсутствия языка, на котором можно было бы говорить об этом. Обсуждать это. Анализировать. Пытаться понять. Наше молчание было следствием герменевтического шока и длилось второй час.

Я подозреваю, что не мы одни сидели в то время на полу, опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом, потому что посмотреть на другого человека – означало передать эмоцию, хоть какую-нибудь. Но весь известный нам набор человеческих эмоций для этой ситуации не годился совершенно.

И тут Зоран, который до сих пор с каменным лицом смотрел в куда-то в угол, вдруг уронил голову на руки и начал смеяться. Он смеялся долго, он вздрагивал, всхлипывал и подвывал, плечи его тряслись. Санда смотрела на него во все глаза – как все белокожие люди, она легко краснела, и теперь у нее на щеках и у корней волос появились неровные красные пятна. И даже кончик носа покраснел.

Зоран так же неожиданно замолчал, медленно обвел комнату повлажневшими глазами, не особо фиксируя взгляд на нас с Сандой, вытер ладонью рот и сказал:

– О, простите. То jе истерика.

После чего пересел к Санде, обнял ее за плечи и, совершенно игнорируя факт моего присутствия, подушечкой большого пальца невыразимо нежно провел по контуру ее уха, потом поцеловал ухо, затем поцеловал висок, ключичную ямку. Потом взял ее руку и поцеловал в ладонь.

– Я не понимаю вот чего… – сказал он почти шепотом. – Ты двадцать лет замужем за этим человеком и не чувствовала, что он… Ничего, что я сейчас по-русски говорю? А то Алекс нас не поймет.

– Хорошо, – согласилась она, – конечно. Только я не поняла вопроса.

– Потому что я его еще не задал. – Зоран смотрел на ухо Санды так, что мне захотелось исчезнуть немедленно. «Нет ничего хуже несвоевременного счастья», – однажды заметил мой циничный друг Серега Троицкий. А вот Зоран, похоже, так не думает. А может быть, он держится за нее как за единственную бесспорную и очевидную реальность, потому что все остальное только что блестяще дискредитировало себя именно по пункту очевидности?

– Ты понимала, что он – не совсем обычный человек? Ты это как-то чувствовала? – наконец задал свой вопрос Зоран.

Странный вопрос, подумал я. То, что Давор Тодорович – не совсем обычный человек, знал и как-то чувствовал весь мир. В последние дни особенно.

– Ну да, – улыбнулась Санда.

– Но я имею в виду совсем не то, что твой муж невероятно талантлив и красив, как греческий бог, – поморщился Зоран. – Это несущественно. Хотя определенная связь, возможно, и есть…

Он тяжело закашлялся, поднялся и стал смотреть в окно, в светлую ночь. Его задела ее улыбка. Зоран страшно ревновал Санду, что было видно по его прямой напряженной спине, по побелевшим пальцам, которыми он тихонько постукивал по подоконнику. Даже по его неподвижному затылку было видно, как сильно он ее ревновал к тому, кто только что, как Гаммельнский крысолов с дудочкой, увел с собой трехсоттысячный город. И ничего не забыл, включая цельнолитые чугунные пушки Вала, Ильинский и Троицкий монастыри, местный «Бродвей» с пивбаром, стадо задумчивых троллейбусов и нашу с Иванной временную квартирку. И невидимую струну между Спасским и Борисоглебским соборами. И сами соборы тоже.

Последнее, что мы видели – крупный план его лица в тот момент, когда он что-то говорит, глядя перед собой с таким выражением, будто успокаивает кого-то и в то же время чего-то требует, и сердится. И на отъезде камеры – резкий поворот в профиль, взмах руки. И вдруг еще крупнее – глаза Иванны, а на отъезде – ее лицо с белыми губами. И видно, как тяжело она дышит.

Но только Иванна должна быть во Фрайбурге! Да, во Фрайбурге, а вовсе не в Чернигове!

– Вот оно что… – почти беззвучно говорит Зоран.

Иванна дрожащими бледными пальцами трогает свое горло, а потом – губы. Так, как будто проверяет, на месте ли еще лицо. Ее почему-то абсолютно черные глаза как бы висят в воздухе и смотрят в одну точку.

– Уходят… – выдыхает Зоран и встает. Так он и стоит, обхватив себя за плечи и покачиваясь.

И сразу за тем – как будто кто-то одновременно со всех сторон заворачивает картинку сначала в прозрачную кальку, а потом в белую тряпочку. Так, как, к примеру, в полотенце заворачивают каравай. Или как если яблоко завернуть в носовой платок. А потом исчезает и это.

Целый час все телеканалы сообщают, что спутники не видят города Чернигова. Что украинские власти, ни на грамм не веря вражеским спутникам (что конечно же правильно), отправили туда вертолеты. Но вертолеты, что досадно, тоже не видят города. В упор.

– Материальная культура отслаивается, вот в чем дело. – Зоран по-прежнему всматривается в размытую ночным туманом скудную картину фьорда. – Я что-то подобное подозревал. Искусственное можно отслоить от естественного. Возможно, то, что искусственное и естественное находятся в одной действительности, – лишь видимость, Алекс. А вы говорите – история…

– Что там произошло, ты можешь объяснить? – Несчастная Санда сидит, поджав колени к подбородку, и волосы падают ей на лицо.

– Люди силы. – Зоран говорит с такой интонацией, с которой, наверное, мог бы произнести «там у нас, под сосной, марсиане» – как о чем-то бесспорном и в то же время совершенно невероятном. – Амаргоры. Их всегда было страшно мало, а тех, кто хоть частично осознает свои возможности, и того меньше. И я, честно говоря, думал, что их не осталось совсем. Но чтобы сразу двое…

Амаргором в пятнадцатом веке от Рождества Христова назвала этот феномен сестра Анхела из перуанского монастыря Санта Каталина. Она считала себя исследователем человеческой сущности, но в отличие от Декарта и Спинозы, которые, не сговариваясь, описали «страсти души», или аффекты, заложив первый камень в фундамент современной психологии, сестру Анхелу интересовали всевозможные инверсии человеческой духовной природы, инобытие духа в человеке, соотношение и взаимодействие душевного и духовного.

Amargor – по-испански «горький», «горечь», «душевная боль». Сестра Анхела полагала, что амаргоры способны совершать действия, на которые не способны другие люди, что природа их светла, но жизнь, как правило, несчастна, – они ничего о себе не знают, что-то мешает им интегрироваться в реальность, нормально социализироваться, жить как все. Они испытывают душевную боль, но не знают причины, часто мучают и убивают себя, как морально, так и физически. То, что варится внутри, невыносимо для них. Их давит и уничтожает собственный масштаб, и только немногие способны успешно зацепиться за какую-нибудь культурноприемлемую сублимацию – музыку, литературу, художественное искусство или философские размышления. Как правило, именно последние смутно осознают свою силу и худо-бедно с ней сосуществуют.