Марина Козлова – Бедный маленький мир (страница 90)

Их вполне можно было бы считать богоизбранными, но вот беда – Господь не оставил им никаких инструкций.

Сестра Анхела не без основания считала, что амаргор проявляется в особых обстоятельствах. На грани экзистенции, так сказать. Есть обстоятельства – есть проявления, а если таковых обстоятельств на его жизненном пути не встретилось, так и живет. И хорошо еще, если творит, а то ведь просто страдает и терзается, раздираемый рефлексией, которая обычному человеку решительно непонятна.

Изыскания конечно же довели монахиню до цугундера, поскольку в своей логике она, в конце концов, неизбежно пришла к закономерному для себя выводу, что Иисус был амаргором невероятной силы и в полной мере отдавал себе в том отчет. Но сестра Анхела ни в коей мере не усомнилась, что он был Сыном Божьим, как и каждое рожденное человеческое существо есть дитя Божье, которое исключительно высшей милостью появляется на свет.

Суд святой инквизиции обвинил ее в ереси, судил, отлучил от церкви и не подверг релаксации только потому, что в последний момент с доном Диего Десой, главой испанской инквизиции, патронировавшей Перу, вступили в переговоры люди тогда еще единой Вертикали. И фактически выкупили сестру Анхелу и все ее работы. А в обмен вынуждены были дать дону Диего слово, что исследования по амаргорам никогда не будут опубликованы.

Вот, собственно, и все, что по этому поводу мог сказать Зоран. А в заключение добавил:

– Трактат сестры Анхелы «Амаргоры – логика и метафизика проявления сущности человека» находится в архиве Эккерта. И знаменитая школа его, похоже, была для тех, в ком он, следуя детальному описанию признаков и проявлений, сделанному полтысячелетия назад монахиней, хотя бы гипотетически предполагал такой потенциал. Вообще, насколько я знаю, проектировщики были во время оно очень увлечены данной темой, которая раздражала их нервные окончания, проблематизировала их рациональные установки. Они видели в ней вызов. Были, конечно, и те, кто считал все это бредом, выдумкой полусумасшедшей монахини. Человек слаб, утверждали они, и только любовно сконфигурированные, пригнанные друг другу конструкции из отдельно взятых интеллектов, этакие мегамашины интеллектуальные, способны решать большие цивилизационные задачи. И они категорически не верили в то, что проявление сущности человека, его эмоциональной и творческой энергии может иметь столь невероятный характер и последствия подобного масштаба. Но в конечном итоге так и произошло: два амаргора встретились, личностно совпали и к чертям собачьим сломали безупречную рациональную конструкцию – очень дорогостоящий и перспективный геополитический сценарий. А кстати… – Зоран внимательно посмотрел на меня, потом на Санду. – Кстати, ведь могли бы и не совпасть. Не очароваться друг другом. Не договориться. И тогда ничего не было бы, мои дорогие.

– Где они теперь? – спросила Санда.

– Не знаю. – Зоран с силой задернул штору – еще немного, и оторвал бы ее от карниза. Принялся ходить по комнате – от двери к окну. – Давайте я постараюсь сразу ответить на всю серию вопросов. Я не знаю, где они. Не знаю, живы ли. Не знаю, что с этим делать и как к этому относиться. Я даже пока не знаю, как об этом думать, в каких терминах и понятиях. У меня элементарно нет слов. Но есть и хорошие новости: мы больше не проигравшая сторона. Хвала много, Даворе. Благодаря твоему замечательному мужу, Санда, и еще одной хорошей девушке, проиграл кое-кто другой. И я дорого дал, чтобы посмотреть сейчас на того доброго человека.

– Верни его, Зоран, пожалуйста, – прошептала Санда по-русски.

Видимо, ей важно было, чтобы я тоже услышал ее невероятную просьбу.

– И ее, – добавила она.

Зоран сел перед ней на корточки и принялся смотреть ей в глаза. Не знаю, что именно он видел в них, а я видел тоску и немного надежды – самую малость, где-то глубоко на дне взгляда.

– Я рад, что ты такого высокого мнения обо мне, – наконец произнес Зоран растерянно. – Но я – скромный клерк уважаемой, хоть и малоизвестной в широких кругах корпорации и не знаю ни одного волшебного слова. Как ни странно сейчас прозвучит для Алекса, но все-таки я работаю в поле рационального. Я работаю с мышлением, схемами, большими логично устроенными проектами…

По поводу утверждения, что произошедшее умонепостигаемо, можно было бы и поспорить. Если я что-то понял из рассказа Иванны о том, как был устроен классический схоластический диспут, то этот вопрос вполне мог бы стать темой для логической дуэли. Тезис: изменение мира есть действие иррационального характера и не подлежит осмыслению. Контртезис: отказываясь работать с изменениями такого класса, мышление демонстрирует свои границы. Что является вашей, Зоран, методологической проблемой, добавил бы я на полях. Но теперь уже, похоже, и моей.

– Ну что же ты, полковник… – вздохнула Санда.

Снова дышать… Она вытянулась на животе и положила голову на сгиб руки. Дышать, дышать прохладным влажным воздухом… Пахло деревом, сырой картошкой и рыбьей требухой.

Иванна открыла глаза и увидела черные доски – подгнившие, влажные, стянутые кое-где ржавыми металлическими скобами. Она лежала на дне лодки.

С трудом села – все тело болело. Болели мышцы, гудел позвоночник, ныли суставы, а горло болело так, будто она глотала битое стекло.

Лодка стояла на берегу какой-то реки или залива – из-за густого тумана Иванна не могла рассмотреть другого берега.

Рука. Что у нее с рукой?

Онемевшая левая рука была плотно сжата в кулак и не разжималась. Иванна прислонилась спиной к лодочному борту и стала – палец за пальцем – разжимать левую руку правой. Что там у нее? Что это? Ну да…

Когда-то, похоже очень давно, а может, и вовсе во сне, в последний момент ускользания и размывания всего-на-свете, когда граница между материальным и нематериальным уже почти исчезла, в последнюю минуту, пока она еще могла держать его за руку, он попросил:

– Дай мне что-нибудь.

Рука его была еще близко, а голос – уже далеко.

– Экс-вото, быстро, – сердито произнес он.

– Кольцо, – скорее подумала, чем сказала Иванна. Она почти не могла говорить, и Давор сам снял с ее среднего пальца серебряное бабушкино кольцо с лазуритом, а взамен положил ей в руку какой-то круглый плоский предмет, и она сжала руку в кулак…

Иванна сидела на дне лодки и смотрела на свою ладонь. На ладони лежала белая пуговица от его концертного пиджака. В последний момент Давор оторвал ее и вложил ей в руку – чтобы и у нее осталась его вещь. Экс-вото. Это она рассказала ему о чисто католической традиции вешать возле распятия какой-нибудь предмет, вещь человека, которому нужна поддержка свыше, моральное или физическое исцеление, спасение или какая-нибудь помощь иного рода. Или в знак благодарности за помощь. Экс-вото – вещь, заменяющая человека. Он употребил слово произвольно, немного не в том контексте, но и одновременно предельно точно, ситуативно верно. Потому что в тот момент она сразу его поняла.

Ex voto – по обету.

Как будто они были детьми и играли в игру, которую только что придумали сами. «А давай она стала принцессой и нашла своего отца-короля»; «А давай он стал танком Т-34 и задавил гусеницами всех фашистов»; «А давай поменяемся вещами и загадаем желание». Кроме его вещи, впрочем, у нее осталось столько его, что тело болело, с трудом вмещая другую сущность. Другую, но не чужую, такую близкую, что от своих волос она чувствовала запах его волос, которые пахли немного сухой землей, немного древесной смолой. И прикосновение руки к лицу было его прикосновением. Как будто она превращалась в него, сбрасывала кожу, перекраивала мышцы, перестраивала скелет. Как будто в ней теперь было два сердца.

Но тело болело, потому что он был ей немного не по размеру. Несомасштабность – так это называется.

А игра называется «найди меня».

Иванна сунула руку за ворот – крест на тонком кожаном шнурке был на месте.

– Слава богу, – сказала она вслух. Развязала шнурок, нанизала на него белую пуговицу и снова завязала.

– Ничего не бойся, срце моje, – сказал он ей за минуту до концерта. – Я все время буду с тобой. Смотри на меня. Только смотри на меня. И дыши.

Как будто последние несколько дней она могла смотреть на что-то другое. На кого-то другого.

– Срце моjе, – повторила сейчас Иванна, и горло немедленно отозвалось острой болью. – Серденько.

Он точным фиксированным движением своей легкой и уверенной руки подхватил ее на границе, отделяющей осмысленность от небытия, которое для нее всегда было тем же самым, что и отсутствие смысла. Взял и отменил, уничтожил перспективу бесконечной метафизической скуки, которая ничем не лучше смерти. Он как бы укутал ее собой, заставил ее почти непрерывно улыбаться, несмотря на всю тяжесть их положения и отчаянное безумие внешних обстоятельств, вернул ей теплое шафрановое солнце ее вечного берега, которое, как помнит Иванна, почему-то светило даже ночью.

Четыре дня и еще двадцать один час.

В это утро Виктор открыл глаза и решил не ходить больше на работу. Ни за что и никогда. На свой пенсионный кусок хлеба с валокордином он уже заработал, а больше ему ничего не надо. Теперь так и будет лежать, смотреть на трещину на потолке. Или залезет под письменный стол и будет сидеть там, будто его и нет вовсе. Или пойдет кое-кого убьет, и ему ничего за это не будет. Что может значить убийство в такой искаженной реальности? Да ничего.