Марина Козлова – Бедный маленький мир (страница 88)

Давор сидел на кровати, широко расставив ноги, крепко уперевшись локтями в колени и сцепив руки под подбородком.

– У меня к тебе важный вопрос, – напряженно заговорил он. – Каким образом ты удерживаешь границы? Когда тебе надо держать сразу многое… Черт, у меня что-то с русским языком… Когда тебе приходится удерживать масштаб, ты границы как видишь?

За окном шел медленный ленивый дождь, мокрая ветка вишни бесшумно проникла прямо в комнату сквозь приоткрытое окно и теперь стряхивала капли на подоконник.

Иванна перестала чувствовать время. Они сидели спина к спине, но в то же время как бы и двигались, плыли и перемещались в вязкой среде, и предметы вокруг хоть и были реальностью, но одновременно стали предельно условными, потому что реальность больше не имела такого веса, не являлась бесспорной и необходимой.

– Я, как правило, вижу идеальные границы, – пояснила Иванна. – Произвожу идеализацию и идеальные границы вижу, удерживаю. Но я не очень это понимаю, там есть какая-то физика. Потому что иногда все выглядит, как будто держишь края большого зонта, чтобы ветер не вывернул его наизнанку…

– Как тонкий каркас парусиновой крыши, – кивнул Давор.

– А физические границы я держать не могу.

– Подожди, подожди…

– Попробуй удержать физические границы – и тебя разорвет. Если только не…

– Переозначение, – перебил Давор. – Вторичная идеализация. Я подумал… Ты меня слышишь? Может, там возможна оболочка…

– Выворачивание, – возразила Иванна. – Не оболочка и не воронка. Выворачивание. А что у меня со слухом?

– У тебя закладывает уши, – близко и одновременно как бы издалека сказал Давор. – Подыши немного открытым ртом, и все пройдет…

– Мы не сможем, – снова заговорила Иванна после долгой паузы. – Порвется.

– Ах, джана… – вздохнул он. – Смотри…

Мокрая ветка вишни с молодыми глянцевыми листочками мягко ткнулась ей в грудь и изогнулась дугой.

– Дай руку… – сказал Давор.

И она перестала видеть. И в этот момент почувствовала, как центробежная сила прижимает ее к стене – как на детском аттракционе. Только самой стены не было, а вместо нее было что-то похожее на плотный восходящий поток. Потом ощутила, как Давор взял ее руку за запястье и плотно прижал к какой-то поверхности.

– Смотри… – сказал он.

– Я ничего не вижу.

– Открой глаза и увидишь.

Иванна открыла глаза и увидела свою руку, лежащую на мокром стволе вишни. На лицо падали капли дождя, окно на втором этаже было открыто.

Они находились снаружи.

Зоран смотрел на Санду снизу вверх – он сидел на полу у стены, а она стояла и смотрела в окно, на сосну, не отрываясь.

– А у нас во дворе растет слива, – сказала безо всякой интонации. – Только дерево последнее время болеет.

– Вы давно женаты? – спросил Зоран.

– Всю жизнь. Ему было тридцать пять, мне двадцать пять. Всю жизнь.

Когда все слова произнесены, а имена названы, остается то, что за словами, сказал ему однажды Стефан Кларк. Когда сказаны и услышаны все слова, мир расслаивается, и ты вынужденно выбираешь ту его часть, которая тебе ближе, потому что усидеть на двух стульях невозможно. Физическое присутствие Санды, даже при условии полного ее молчания, уже делало Зорана счастливым – возможно, впервые. Если вообще можно быть счастливым в ситуации, когда ты проигрываешь войну и не сможешь вернуться на несколько дней назад, чтобы все исправить. Он сидел и смотрел на ее тонкие щиколотки, на руку, поправляющую штору, на локоть и запястье.

– Прости меня за то, что я есть, – со вздохом попросил Зоран. – Я не виноват.

Санда посмотрела на него, склонив голову к плечу, а после села рядом на пол и молча положила голову ему на колени.

Премьеру симфонии Давор назначил на вечер пятого дня фестиваля. Фестивальные площадки во внешнем мире в свою очередь сообщили о приостановке на это время собственных программ, о монтаже больших мультимедийных экранов и развороте мобильных приемо-передающих станций для приема спутникового сигнала. Трансляцию по рекомендации израильского «Амоса» взялся обеспечивать американский спутник «AB-3», имеющий широкое интеррегиональное покрытие, которое захватывало Европу и Америку, включая Западное побережье, и несущие частоты спутника уже с утра доступны были в открытом режиме.

Яна Филатова на повышенных тонах обсуждала со своим инженером, что ему, черт побери, мешает закоммутировать пятый камерный канал, если, к примеру, принести еще один пульт из эфирной аппаратной местной телестудии.

– Это мировая премьера! А четыре камеры не дают нужного объема! – заявила она и, сердито тряхнув длинной черно-красной челкой, удалилась курить в гордом одиночестве.

– Феллини, блин… – пробормотал себе под нос инженер ПТС-ки. – Ей бы взводом командовать…

– Ага, морской пехоты, – охотно поддержал его оператор Сережа, терпеливый бойфренд и будущий счастливый супруг новой звезды информационного телеэкрана. – А на самом деле она – эмо. Нежное и уязвимое существо.

– На самом деле не помешал бы еще кран, – сообщила Яна издалека противным голосом.

– Обратитесь в лигу сексуальных реформ, – посоветовал инженер и тоже в сердцах закурил.

– Вы бы, может, лучше о звуке подумали, – печалился о своем бесконфликтный, но измученный, как и все остальные, звукорежиссер. – А то как не вытянем звук…

– Вытянем, – успокоил его Давор. – Как-то вытянем. Вы только проверьте, пожалуйста, мониторную линию, в прошлый раз были проблемы. Это новая вещь, сыграться толком не успеваем, и мне очень важно, чтобы каждый хорошо слышал свою партию.

Оркестр в количестве тридцати человек рассредоточился по коридорам, гримеркам и холлам драмтеатра с инструментами и партитурой. Алан дремал на банкетке под зеркалами, а на открытой сцене сменяли друг друга юные скрипачи, гитаристы и пианисты Черниговской музыкальной школы. На полянке под афишной тумбой курила группа «Кусты» – исполнители «аутентичного ямайского реггей», местные звезды и лауреаты двух подряд черниговских рок-фестов «Братина» (каждый раз в качестве приза им доставался ящик пива от организаторов).

За эти дни площадь стала местом непрерывной тусовки всевозможного молодняка, в театральном скверике расстилали покрывала и клеенки, устраивали пикники и жгли костры по ночам. Милиция дистанцировалась, мэр пил, не приходя в сознание, люди постарше приходили в основном ближе к вечеру. Невероятно, но врачи и учителя ходили на работу, и Иванна в очередной раз удивилась здоровой инертности и устойчивости социальных институтов, даже обсудила эту тему с Владимиром Тимофеевичем.

Давор стоял неподвижно, прислонившись спиной к театральной колонне, и смотрел куда-то в одну точку, поверх голов. Иванна точно знала, что за прошедшие дни он спал не больше восьми часов, но от амфетаминов, которые раздобыл вездесущий Алан, отказался.

– Не сегодня, – покачал он головой.

Подойдя ближе, Иванна сняла с него темные очки, погладила кончиками пальцев его морщинки под его глазами.

– Ты на каком ресурсе держишься? – спросила.

Давор прикрыл глаза и пристроил голову к ней на плечо.

– Я уже и не знаю, джана. Есть ты, есть они… дети вон всякие.

– Проще сдохнуть! – вдруг в сердцах сказала Иванна.

– Тихо-тихо, – улыбнулся Давор, – это мы всегда успеем…

И она не увидела, а почувствовала его улыбку кожей.

В восемнадцать ноль-ноль телевизионная спутниковая станция имени Яны Филатовой встала в тестовый режим и начала отдавать сигнал на «АВ-3». Пока отдавали картинку пустой сцены с камеры общего плана.

На крыльце драмтеатра группа «Кусты» самозабвенно играла акустику.

– Обратку вижу нормальную, – нехотя отчитался вконец затюканный Яной инженер Дима. – Видишь обратку? Смотри, вот это будет программный монитор, а это – обратка со спутника. Чтобы ты не путалась и не паниковала. Обратка пойдет с задержкой.

– Не делай из меня идиотку! – возмутилась Яна. – Задержка сигнала – три целых и две десятых секунды.

– Молодец, пять, – покивал Дима, – возьми с полки пирожок. А еще лучше возьми в руки микрофон и поговори, а мы протестируем звук.

– Сам поговори. Я лучше позвоню на BBC и спрошу, как они нас принимают, – решила Яна.

– Звезда… – развел руками звукорежиссер. И стал говорить в микрофон: «Оne, two, three – звук по пятому каналу… the sоund is translated over the fifth channel…»

В девятнадцать десять, с десятиминутной задержкой от заявленного времени, на сцену поднялись оркестр и хор Давора. И сам Давор, который неожиданно для зрителей синхронизировал свой выход с выходом музыкантов.

Десять минут у Давора ушло на то, чтобы закрыться в гримерке с Иванной, у которой вдруг резко поднялась температура, обнять ее обеими руками и, легко покачивая, спеть ей старую сербскую колыбельную песенку о маленьком козленке, который ушел из дома и заблудился.

– И остались от козлика рожки да ножки, – вздохнула Иванна. – Я уже себя почти не чувствую. В смысле, физическое тело. Я уже час как живу где-то в одной точке – примерно в области диафрагмы. Оттуда смотрю и слышу. И руки немеют страшно.

– Ты только границы держи, – попросил Давор. – Я без тебя не справлюсь. И дыши нормально, все время дыши… джана моя… все будет хорошо.

– Мы не погибнем? – спросила она.

– Даже и не думай.

На площади Святого Петра в Ватикане ко времени трансляции премьеры симфонии «Славянский мир» Давора Тодоровича собралось около сорока тысяч человек, и люди все подходили. Первая часть симфонии началась с молитвы «Отче наш» а-капелла на греческом языке, и камера общего плана дала плавную панораму всего храмового ансамбля Болдиных гор. На экранах площади Святого Марко в Венеции, в театре Ковент-Гарден и на Трафальгарской площади Лондона, в Вене, Ганновере, Тиране, Иерусалиме и еще в ста пятидесяти городах мира, на экранах телевизоров в квартирах, гостиницах, барах и международных аэропортах поплыли золотые купола Елецкого и Троицкого монастырей в вечерних розовых черниговских облаках.