Марина Кондратенко – Изменить судьбу (страница 15)

– Да, очень понравилась. Могу я ее купить?

– Вы знаете эту прекрасную женщину? – он спросил с теплотой в голосе, а глаза его показались мне влажными. Показались?.. Он с надеждой смотрел на меня. – Вы мне напоминаете кого-то, мы с Вами не встречались?

– Нет, не встречались. Но, если Вы рассмотрите меня поближе, Вы, может, догадаетесь, кто я…

Он, как будто не веря своим глазам, начал разглядывать мое лицо.

И вдруг удивленно воскликнул и посмотрел на портрет матери.

– Не может быть! Неужели… – неожиданно он застонал и закрыл лицо руками. – Дочка, прости. Я не знал! Я искал Катю!

Мои глаза переполнили слезы. Он искал нас!.. Как глупо было маме уезжать. Я неуверенно положила руку на его плечо. Все вокруг уставились на нас, тронутые этой встречей. Мне было плевать на них. Я встретила отца! Боже мой, отец! Он вдруг вскочил и, собрав свои картины, пригласил к себе на чай.

Минут через тридцать таксист высадил нас около старого трехэтажного дома.

– Живу я скромно, не побрезгуй, – извиняющимся голосом сказал он.

Мы поднялись к нему, он открыл дверь, и я с восторгом ахнула. Просторная трехкомнатная квартира с красиво расписанными стенами. В прихожей изображена дикая природа с грациозным леопардом, в зале – высотная Эйфелева Башня со всеми прилегающими красотами, во второй комнате – Статуя свободы и Джордж Буш.

Третья комната отведена под мастерскую. В ней много полотен, незаконченных картин и художественных инструментов. Мебель в квартире не новая, но вполне пригодная и яркая. Мы прошли на кухню. Отец поставил чайник. Я видела, что он волнуется не меньше моего. Кто мог подумать, что мы когда-нибудь вот так встретимся? Может, потеряв одну семью, я взамен приобрела другую? Ведь духовно я так близка к нему, у нас столько с ним общего… Он отодвинул стул и жестом пригласил меня сесть. Затем достал из старенького шкафчика две кружки и, взяв в руки чайничек, раскаивающимся голосом запричитал:

– Эх, дочка, ты, наверное, ненавидишь меня? Я мерзавец, знаю… Как я мог тогда сказать твоей матери, чтобы она делала аборт? Поверь, я сразу же об этом пожалел! – он говорил дрожащим голосом, разливая чай трясущимися руками. – Я звонил ей, но она сменила номер телефона. Я искал ее через подруг, отчаянно искал, но они ничего не говорили. Я объездил все больницы, но и там потерпел неудачу. Я решил, что поздно, Катя наверняка уже сделала аборт… И это – наказание мне за ошибку, за мою глупость и эгоизм.

– Нет, не сделала, – я была тронута его откровенным признанием. – Маме не стоило уезжать, я понимаю. Вячеслав, Вы молодой были, сразу не осознали…

– Поверь, жизнь меня потом сторицей наказала. Я два раза был женат, и оба раза неудачно. Мне сделали операцию, и я стал бесплодным. У меня нет детей, некому в старости будет подать стакан воды. Всю жизнь я каялся, что потерял вас, но вернуть время невозможно.

«Возможно, папа, я вернула», – пронеслось в мозгу. Я не смогла удержать слезу, он подскочил и вдруг крепко обнял меня.

– Папа…– всхлипнула я, – папа… – Он обнимал меня, гладя по голове и бормоча просьбы прощения.

Когда я уходила, я все-таки взяла мамин портрет, дав отцу тысячу гривен. Он отказывался, но я настояла.

Я сдала билеты в Корею и решила обосноваться в Одессе. Недалеко от центра сняла квартиру. Мне нравился этот город, и я решила быть поближе к отцу. Ведь столько времени он был лишен моей любви. Я звонила маме. Она уже успокоилась, но все также требовала, чтобы я срочно возвращалась. Я не стала по телефону говорить ей про отца, уговорила только прилететь сюда и перевести мне денег на счет. Она пообещала взять отпуск и приехать. А что? Возможно, они с отцом начнут все с чистого листа…

Стоп, Вика. Ты вернулась сюда, чтобы изменить свою жизнь. Свою жизнь, а не весь мир. Может быть, не стоит перекраивать всё? Охранник, Гера. Ты спасла его? Ему суждено было умереть… Но ведь это – мама. Папа… Посмотрим…

С отцом мы встречались каждый день. Гуляли в парке, писали вместе картины в мастерской, вместе их продавали. Он талантливый художник и пишет замечательные картины. В его мастерской были портреты еще нескольких женщин. Наверное, его бывшие жены. Я тактично умолчала и не стала спрашивать. Мне пришлось практически насильно провести его по магазинам, чтобы обновить ему одежду. Мы ходили по бутикам, и я выбирала ему костюмы, рубашки, футболки, обувь. Мы веселились, когда он, выходя из примерочной, деланно дефилировал передо мной, как модель.

У него была интересная жизнь, и он красочно о ней рассказывал. Сегодня с утра я уже снова сидела у него в мастерской. Он писал пейзаж. Золотая осень.

Очаровательно.

– Пап, как в реальности! – восхитилась я. – Она как живая! Кажется, что листья вот-вот зашевелятся от ветерка!

– Ты знаешь, дочка, задача художника не в том, чтобы копировать природу, а в том, чтобы выражать ее, – вдохновенно поучал он. Ему определённо нравился такой мой интерес к его творчеству. Неожиданно отец повернулся, кистью поставил мне желтую кляксу на носу и рассмеялся.

– Ах так! – я, притворно приняв грозный вид, засунула всю пятерню в акварель и отпечатала на папином лице. И что тут началось! Мы с кисточками бегали друг за другом и норовили испачкать. В конце концов, обессиленные, испачканные с ног до головы, но довольные, мы упали на диван. Отец умылся и вновь принялся за пейзаж, а я, наблюдая за ним, задремала. Не знаю, сколько времени я проспала, но когда проснулась, папы в мастерской уже не было. Я услышала шум на кухне.

– Папа, – позвала я и зашла на кухню. И застала забавную картину. Папа в фартуке и платочке возился с духовкой. Чувствовался запах горелого.

– Ты что делаешь?

– Дочка, хотел пирог испечь, да подгорел он, – виноватым голосом ответил отец, доставая пирог из печи. – Ты знаешь, никогда не готовил. Хотел тебе приятно сделать.

– Папа, мне очень-очень приятно! Подумаешь, подгорел! Давай пить чай!

Отец разлил чай и разрезал горелый пирог с яблоками. Да, необычный вкус, но ведь приготовлено с душой. Так приятно быть рядом с отцом, уплетать его подгорелый пирог. А в его живописной квартире чувствовать себя, как дома. Как будто прочитав мои мысли, отец, нахмурившись, вдруг выдал:

– Знаешь, Вика, скоро эта квартира вместе с мастерской перейдет тебе, – в его голосе слышалось страдание. – Я вчера написал завещание…

–Ты чего это? – испугалась я. – Ты молодой еще, жить и жить!

– Я не хотел тебе этого говорить, но раз ты решила остаться, ты должна знать. Я болен раком, и это смертельно. Врачи не дают надежды.

– Нет, папа, нет! – я вцепилась в его руку, как будто от этого что-то может измениться. В его глазах читались горечь и боль. Он лишь молча отвел глаза, ушел к раковине и сделал вид, что старательно отмывает противень и тарелки.

Всю ночь я ворочалась и не могла заснуть. Пришлось выпить снотворного. По-моему, я уже подсела на него… На следующее утро меня разбудил настойчивый звонок по телефону.

– Алло.

– Доброе утро, Виктория. Это Владимир, близкий друг Вашего отца.

Я вспомнила, папа знакомил меня с ним на выставке. Тоже талантливый художник, лет сорока, приятной внешности.

– Я слушаю Вас, Владимир.

– Не знаю, правильно ли я поступаю, Славе это не понравится, – он замешкался. – В общем, Вы уже, наверное, знаете, что он болен раком. Здесь лечить его не берутся. Но есть клиника в Израиле. Там лечат на его стадии. Он Вам не стал говорить, чтобы Вы не терзались пустыми надеждами. Но я, как его друг, считал своим долгом сказать.

Я схватилась за эту возможность, как за спасательный круг.

– Владимир, Вы мой золотой! Спасибо!

Через час я была уже у отца. Как всегда, он занимался художеством.

– Папа, ты почему не сказал мне о клинике в Израиле? Ты с ума сошел? Разве может твоя жизнь стоить дороже денег?

Он ошарашено на меня смотрел и не мог вымолвить ни слова.

– Быстро звони в эту клинику и договаривайся. Полетишь ближайшим рейсом. Мы должны бороться за твою жизнь! – эмоции захлестывали меня. Как же вовремя я с ним встретилась! И как здорово, что еще есть возможность помочь! Ворованными деньгами… Да какая разница, какими, это же – отец!

– Но, дочка, это бешеные деньги! – пытался возразить отец.

– У меня есть деньги. Сколько нужно? – твердо спросила я.

Он выдохнул, пожал плечами и опустил глаза:

– Около тридцати тысяч долларов.

Да, не хило. Я смотрела на него, и мне невыносимо было его жаль. Жизнь действительно его наказала.

– Звони, – уверенно сказала я. – Узнай, куда перевести деньги и когда можно будет начать лечение.

Отец позвонил местному врачу и узнал реквизиты. Он передал мне счет, бормоча о том, что не стоит на него тратиться. Я улыбалась, радуясь, что помогаю отцу. Вера в то, что его вылечат, не покидала меня. Спустя некоторое время, я переводила в банке деньги. Все прошло отлично, и через четыре дня я поехала провожать отца в аэропорт. Он очень волновался и крепко обнимал меня.

– Все, дочка, езжай, не люблю прощаться. Уверен, меня вылечат, и через месяц мы снова встретимся, – говорил он, всё время вздыхая. В его глазах я прочитала надежду и радость.

– Конечно, вылечат. Удачи, – я поцеловала его в щеку и поехала домой.

Последующие дни проходили скучно и уныло. Я ездила к родственникам, ходила по магазинам и салонам. Часто встречалась со своей двоюродной сестрой, Леной. Она на два года меня старше, с пышными формами, белокурая, голубоглазая, пухлогубая. Эта веселая, симпатичная блондинка и дня не может прожить без тусовки. Почувствовав, что у меня есть деньги, она водила меня по разным ночным клубам и кабакам. Почти для каждого из них у нее была клубная карта, и многие здоровались и целовались при встрече с ней. Спустя две недели после отъезда отца, Лена предложила сходить в казино. Я не сторонник азартных игр, но она умеет уговаривать. В 2009 году в Хабаровске закрыли все игорные дома и казино, и, как говорится, слава богу.