Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 46)
Самолет снижался, будто подвешенный между небом и землей. Видимость отличная. Ветер умеренный. Полоса чистая.
Сашка мигнула. Мысленно разложила видимое на процессы, вытащила на поверхность невидимое, сопрягла очевидности и вероятности. Ты не должен ничего мне объяснять. Я доверяю. Любовь сильнее.
Треснуло стекло — не выявленный при техосмотре изъян. Потоком воздуха из кабины вынесло круглолицего пилота. Встречным ветром подхватило, понесло снаружи мимо ряда иллюминаторов, пассажиры успели, возможно, удивиться. Доля секунды — пилота засосало в работающую турбину. Турбина взорвалась, подломилось крыло. Самолет окутался дымом и рухнул в самом начале взлетной полосы, и загорелся сразу, от носа до хвоста, ведь заправлен был с запасом — на путь туда и обратно.
Линии, нанесенные на белую доску, оплывали, оседали вместе с расплавленной крашеной жестью. Пахло горелым самолетным топливом, по комнате летали хлопья копоти, в дверь стучали ногами и, кажется, стулом:
— Самохина, ты что?! Охренела совсем? Открыла, быстро!
Потом за балконным стеклом замелькали тени, чья-то рука ловко открыла незапертую форточку, а потом и балконную дверь. В комнату впрыгнула Лиза, неся с собой снег на кроссовках и незажженную сигарету в зубах.
Огляделась. Оценила то, что осталось от доски. Не выпуская сигареты, процедила — «Коза!», потом, шипя, будто от ожога, сдернула со стены покосившуюся раму, потащила к двери, отперла, впуская толпу однокурсников.
Сашка сидела под столом, привалившись спиной к стене — будто ребенок, играющий в домики.
— Заберите это! — кричала Лиза кому-то в коридоре. — Заберите и сожгите за корпусом, бензином облейте… Третий курс, пошли вон отсюда!
Костя опустился на колени, заглядывая под стол. Встретился с Сашкой глазами:
— Чем тебе помочь? Чай, кофе? Хочешь, я… отцу позвоню?
— Не надо, — беззвучно сказала Сашка.
Рядом с Костей появилась Лиза:
— Что это было, Самохина? Ты в своем уме?!
— Скажи, — пробормотала Сашка. — Если бы ты выбирала, твой Лешка умер бы или оскотинился, — что было бы лучше?
— Дурной вопрос, — отрывисто сказала Лиза. — Мертвецов спокойнее любить.
И балконная дверь, и дверь в коридор стояли теперь нараспашку, и по полу тянуло ледяным сквозняком.
— Что это было?! — рявкнула Лиза.
— Любовь, — сказала Сашка.
— Точно рехнулась, — Лиза щелкнула зажигалкой. — Вылезай, малахольная. Ты так жопу простудишь на полу.
— Не кури в моей комнате! — Сашка ощерилась.
Лиза хотела возразить, но посмотрела на Сашку и демонстративно затушила сигарету.
Шатаясь, Сашка выбралась из-под стола. Огляделась; в проеме балконной двери стоял, как привидение, Егор. Однокурсники толпились у входа, из коридора заглядывали любопытные.
— Двери закрыли! — рявкнула Лиза. — С той стороны!
Егор попятился, его домашние тапки утонули в снегу.
— Можешь остаться, — сказала ему Сашка. — Только закрой балкон. Холодно…
Аня и Юля вытолкали парней в коридор и деликатно удалились сами. В комнате, где до сих пор воняло горелым авиационным керосином, остались, кроме Сашки, Лиза, Костя и Егор — тенью у балконной двери.
— Лиза, — сказала Сашка. — Я обещала тебе кое-что… Так вот: я этого не могу сделать. Прости.
— Дерьмо, — пробормотала Лиза. — Ты так просто не соскочишь, деточка.
— Ловишь потоки? — Сашка грустно улыбнулась. — Лови.
Она положила руку Лизе на плечо, на черную трикотажную ткань куртки-худи. Очень близко ощутила чужую информационную систему, агрессивную, как серная кислота. Через долю секунды, преодолевая головокружение, отняла руку и без сил уселась на край постели, а Лиза осталась стоять, замерев, глядя внутрь себя, бледная, как свежий бинт.
— Мне ничего не сделать с ним, — проговорила Сашка безнадежно. — Он повсюду.
— Дерьмо, — хрипло повторила Лиза, пытаясь справиться с информацией, которой поделилась с ней Сашка.
— Кладбище — его проекция, — продолжала Сашка, слепо глядя перед собой, — больница — его тень… Но и роддом — тоже его отражение. Царапина с каплей крови. Эндорфины во время секса. Все свойства материи, все законы Великой Речи. Я не могу его отменить.
— Ты бредишь? — Егор шагнул к ней, но в нерешительности остановился, всмотрелся в ее лицо внимательно-профессиональным взглядом, как делал, наверное, будучи студентом-медиком, пытаясь наладить контакт с пациентом. — Ты говорила, любовь…
— Ты говорил, солнце, — Сашка кивнула. — Идея любви как солнце, которое отражает себя в чистых зеркалах и мутных лужах. Так вот, Егорка, солнца нет — наоборот, множество луж пытаются построить его, создать Идею, дотянуться до неба слабыми лучиками. Фарит хочет, чтобы я поверила в Любовь как идею и зажгла солнце…
— Ну так сделай, — Егор снова шагнул вперед, глядя на Сашку теперь уже с надеждой. — Сделай, больше никто… Это твое… твоя…
— Если я прозвучу, пытаясь свою любовь противопоставить страху, — размеренно заговорила Сашка, — столь пафосное деяние… превратится в балаган. Большая идея на букву «Л» околела внутри меня… как хомяк в резервуаре с керосином. Мой страх токсичен, я буду транслировать безволие, депрессию и неизбежность смерти, я буду бесконечно воспроизводить Фарита, а ему этого и надо. Физрук понимал с самого начала… И Стерх все знал наперед. А я все на что-то надеялась.
Костя стоял у стола, в руках у него был граненый стакан, почти до половины заполненный золотыми монетами. Костя разглядывал их с болезненным напряжением.
— Ты все прогадила, — заговорила Лиза звонким, отрешенным голосом, как литавры на похоронах. — Ты сильнее всех нас, вместе взятых! И всех, кто когда-то учился в Институте! И ты позволила Фариту превратить тебя в тряпку… в кусок дерьма! Ты отказываешься даже пробовать, потому что все мужики козлы?!
— Не все, — устало сказала Сашка. — Но все мужики мне не нужны. Мне нужен был — этот…
Костя быстро на нее посмотрел, кажется, с обидой, и осторожно поставил на стол тяжелый стакан с монетами.
— Вранье, — отрывисто сказала Лиза. — Единственный суженый-ряженый в жизни — манипулятивная выдумка, подарочек из патриархальной древности, давно пора его выкинуть на помойку… При чем тут любовь?
— Твой Лешка, — сказала Сашка шепотом.
— Впервые слышу это имя.
Лиза оскалила зубы, двумя широкими шагами подошла к Косте, обхватила его голову ладонями и поцеловала в губы — так, что он в первый момент не смог вырваться, а потом обмяк и покорился. Сашка смотрела, как они целуются, понимая все больше, что между этими двумя нарастает грамматическая связь — не зря Адель поставила их на занятия в паре. Наверное, они станут единым звеном, когда Речь будет пользоваться ими: увязывать страх и надежду, придавать форму, создавать смыслы, растить идеи, как кристаллы в растворе, строить проекции, заплетать ниточки ДНК…
— Саша, — тихо сказал Егор, и Сашка только сейчас вспомнила о его существовании.
Егор нервно облизнул губы.
— Хочешь, я…
Она подумала, что он предложит ей заняться сексом прямо сейчас, пока Костя и Лиза заняты друг другом. Но Егор, запнувшись, выговорил:
— Хочешь, я поговорю с… Ярославом, когда он приедет? Лиза права — надо хотя бы попробовать…
— Спасибо, что предложил, — Сашка криво улыбнулась.
Подошла к двери в коридор — снаружи все еще кто-то переговаривался, топтался, ждал. Сашка вернулась, осторожно обошла Лизу и Костю, все еще сцепившихся в поцелуе, погладила Егора по голове, как ребенка, открыла дверь на балкон, впуская в комнату сырую мартовскую ночь. Взобралась на перила и прыгнула, как в бассейн, — но не вниз, а в небо.
— Дмитрий Дмитриевич. Я предъявляю вам волю Глагола — я хочу аннулировать себя, исходную идею и все возможные проекции.
Она знала, что в эти минуты будет вспоминать не горящий дом и не рухнувший самолет, а ночной полет над Торпой. Все крыши, которые когда-то открыл ей Стерх, все привычные маршруты над башенками и флюгерами. Не идеальный каменный город, где в ратуше сидит чудовище, — а ленту реки, видимую сверху, и отражения звезд в воде, и маховые перья, подрагивающие на ветру.
Физрук смотрел на нее, его зрачки-диафрагмы расширились, Сашке показалось, что в будущем что-то меняется — именно в этот момент. Он вытащил из-под пиджака свой тренерский секундомер, замер, передумал, поднялся из-за преподавательского стола в первой аудитории.
— Идемте.
Сашка вышла за ним в коридор. Она знала еще вчера, что дорога покажется долгой, но она будет вспоминать не разбитую машину на шоссе и не труп Александры Самохиной, а новогоднюю ночь, темную спальню и фейерверки за окнами.
С каждым ее шагом Ярослав возвращался. Тот, что был раньше. В которого она верила, как маленький ребенок в Деда Мороза.
Физрук торопился. Вестибюль казался огромным, как площадь. Сашка рассеянно улыбалась, взглядом прощалась со стенами, оконными проемами, дверью и вахтерской будкой; вот ступеньки вниз, они ведут в буфет и дальше, на подземный административный этаж. Сашка замешкалась всего на полшага…
— Саша! Сашенька!
Этот голос не мог бы здесь звучать и показался страшно неуместным. Сашка обернулась; Антон Павлович, в зимней куртке и смешной вязаной шапке, шел через вестибюль, не замечая, кажется, ни гигантской статуи, ни насторожившегося вахтера:
— Саша, мне нужно срочно с вами… Я вас искал…
— Идемте, — отрывисто сказал Физрук. — Скорее.