Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 45)

— Когда слово звучит, а его возвращают в человеческую оболочку, чтобы подогнать деталь для Великой Речи… Это шок, Егорка. Я отлично тебя понимаю.

— Нам говорили, после переводного экзамена мы перестанем быть людьми, — сказал он с детской обидой. — Потеряем страх, ни о чем не будем сожалеть. Познаем гармонию… Меня хвалили, говорили, что я стараюсь. Говорили, что Глагол сослагательного наклонения — редкая, ценная лексическая единица. Почему же…

Он запнулся — то, что ему хотелось сейчас сказать, прозвучало бы как жалоба или даже нытье. А Егор, даже в самом глубоком унынии, не хотел лишаться достоинства.

Сашка осторожно подняла горячий, окутанный паром чайник и заварила в двух чашках два дешевых бумажных пакетика.

— Они нам врали. То есть зависит от точки зрения, по-своему они говорили правду. Мы должны развиваться, работать, лезть из шкуры вон, прыгать выше головы… И всегда понимать чуть меньше, чем хотелось бы. Как осел за морковкой — кажется, вот-вот поймешь, и хватаешь — но открывается новое, непостижимое… Тебе с сахаром, с медом?

— А у тебя есть мед? — спросил он безнадежно.

— Магазинный, — сказала Сашка. — Но в Торпе неплохой мед, всегда так было… Егор, когда ты говоришь «любовь» — что ты имеешь в виду?

— Я? — он растерялся.

— Нет, не прямо сейчас, — Сашка открыла тумбочку, где во втором ряду пакетов и склянок стояла баночка с медом. — Но когда-то в жизни ты ведь говоришь «любовь», или хотя бы думаешь… Что это?

— Это большая Идея, — неуверенно сказал Егор. — Вроде как солнце, висящее в небе. Оно отражается в каждом зеркале, в каждой луже, даже мутной…

— Когда ты произносишь «любовь», ты думаешь о солнце? — Сашка, прищурившись, смотрела на капли меда, лениво преодолевающие силу поверхностного натяжения.

— О тебе, — сказал Егор.

Мед с ложки пролился на столешницу — Сашкина рука дрогнула.

— Да, — он сделался очень серьезным, даже ожесточенным. — Когда ты спасала меня, тогда, на втором курсе… Помнишь? Когда ты смотрела внутрь меня, учила, переделывала… Мне показалось, что ты можешь всё. И что это всё — любовь и есть. Дикая такая… страшноватая. Тебя многие боятся, ты знаешь? Эта… штука гудит вокруг тебя, как трансформаторная будка. Или как стая шершней.

— Любовь как стая шершней, — пробормотала Сашка. — Надо будет вписать в автореферат.

— Это не смешно, — с упреком сказал Егор. — Помнишь, как ты меня спасла? Ты помнишь?!

Он был на втором курсе, и он валил сессию. Сашка, тогда третьекурсница, вмешалась в память Егора, помогла ему измениться изнутри и тем спасла от провала.

Егор вышел последним с того зачета. Сашка, которая ждала у дверей аудитории, закричала — «Ну?!». Он покачнулся, шагнул вперед и обнял ее, и так стоял, держась за Сашку, как пьяный за дерево.

«Как ты это сделала?! — шептал Егор. — Как ты смогла? Как?!» По его небритым ввалившимся щекам катились слезы: он отлично знал, какой ценой тут платят за академические неуспехи. У него были мать, отец и младший брат. Три провальные попытки означали три безвременные смерти…

Сашкины мысли скакнули — за два года до этого памятного дня первокурсник Костя провалил зачет, и похоронил бабушку, и лежал лицом к стене. И все были уверены, что он окончательно завалит сессию. Сашка тогда пришла к нему в комнату, занималась с ним, заставляла работать и била по лицу, и спасла Костю, это даже Фарит Коженников признал…

А если она не рождалась, не приезжала в Торпу, никогда не поступала в Институт, то Костю никто не спас и Егора никто не спас. Оба срезались на сессии, сошли с ума от потерь, сгинули и были забыты, как сотни неудачников — не прозвучавших Слов… Почему Сашка раньше об этом не подумала?!

Егор ушел. Две чашки с остатками чая стояли на столе, два размокших чайных пакетика лежали на блюдце, как дохлые инопланетяне; Сашка прошлась по комнате, от двери к окну и обратно. Егор, Глагол сослагательного наклонения — «если бы». Тот, кто приходит к Сашке в тот момент, когда особенно нужен. Говорит слова, которые ей необходимо услышать именно сейчас.

У Фарита нет над ней абсолютной власти. И это тоже он сам признал.

— Я… могу, — сказала Сашка вслух. — Это просто задание… по аналитической специальности. Я могу.

Топливо. Энергия. Информация. Не обманывать себя, не оправдывать то, чему нет оправданий, но отменить ложь, вытащить свою любовь из дерьма и грязи. И если она найдет, отыщет, создаст, спроектирует вероятность, при которой Ярослав никого не предал — ни Сашку, ни жену, ни детей, ни отца, — если такая вероятность возможна, Сашка реализует ее и отменит Фарита в своей жизни, а значит, сможет отменить его совсем, а значит…

Дальше она не решилась думать. Остановилась напротив белой доски и взяла с полки свежий маркер.

Первая черта — горизонт. Над горизонтом покажется серебряная искорка. Самолет зависнет на глиссаде, коснется полосы немного неуклюже — ведь Ярослав на этот раз не за штурвалом, только он умеет проводить посадку так мягко и плавно, что люди не сразу понимают, что уже катятся по земле. Он спустится по трапу в толпе других пассажиров, увидит Сашку и на секунду растеряется. Сашка выйдет с ним из здания аэропорта… Куда? Уже почти апрель, светит солнце, зеленеет роща первыми березовыми листьями…

«Когда мне было несколько месяцев, — скажет Сашка, — отец бросил мою маму и исчез в неизвестном направлении».

И он попытается держать лицо. Ответит: «Очень жалко». Или: «Мне жаль». И у него сделается виноватый вид, и голос наполнится горечью. Он скажет: «Нам надо поговорить, я за этим и приехал». А Сашка ответит — «А раньше? Почему ты раньше… не мог со мной поговорить?».

Он начинает оправдываться. Он жалобно блеет… своим глубоким и теплым голосом, который на Сашкиной памяти бывал полон мягкой силы и спасительного приказа. И знакомый голос звучит по-другому, и хочется заткнуть уши — фальшивые нотки царапают, будто гвоздями…

Сжав зубы, Сашка вернулась на два такта назад. Вот Ярослав идет навстречу, у него чуть заметные складки между бровей, горят зеленые глаза, он обнимает ее… Но ей неприятно прикосновение, она отстраняется. Он спрашивает и тревожится, выслушивает ее и широко улыбается: «Ерунда, какая жена с детьми?! Нет у меня никого…»

Сашка обмерла, на секунду поверив, что случилось чудо. И тут же увидела: теперь он лжет в глаза, а не просто утаивает. Ярослав лжет, потому что Сашка готова верить.

— Это не он, — шептала Сашка, яростно вычищая поверхность доски, так что летели клочья канцелярской губки. — Это вообще не он, я не узнаю… Я смоделировала какого-то незнакомого урода… Зачем?!

Три такта назад. Новая модель, новый виток вероятностей.

«А раньше? Почему ты раньше… не мог со мной поговорить?» — «Я боялся тебя потерять. Я столько раз… был уверен, что теряю тебя… я трус, да, но я не подлец! Я разведусь, я обещаю!» И он пытается ее обнять… отвратительные липкие руки… Он думает, что может обнимать ее сейчас?! Уверен, что она простит все на свете и поверит во все, что угодно…

Сухая губка, скользя по доске, отвратительно визжала. «Не может быть, чтобы у этой схемы не было… хорошего исхода, — думала Сашка, и пот заливал ей глаза. — Любовь сильнее предательства…» Но Сашка не может любить этого человека!

Тупик. Распад. Ложный путь. «Любовь» — великая мировая идея, но то, что Сашка считает своей любовью, — искаженная мелкая проекция. Отражение солнца в зеркале, засиженном мухами.

Она ударила кулаком по доске, так что задрожала стена. Она может изъявить любовь на клочке бумаги, и проекция начнет развиваться во многих измерениях, делиться на два, потом на четыре, как оплодотворенная клетка. Когда она хотела ребенка от этого Ярослава — кто помутил ее разум?!

Она уронила на пол потрепанный черный маркер, взяла с полки новый, синий. Надо вспомнить, каким он был, вспомнить его письма и Новый год, создать модель по памяти, запустить в схему и воссоздать любовь — хоть какую-нибудь, хоть на троечку. «Я разведусь, я обещаю… Она морочит мне голову, не дает развода, придется идти в суд… Если бы ты знала, что это за женщина… Я хотел сперва уладить дела и только потом тебе рассказать…»

Изо рта у него будут изливаться потоки пошлости, но лицо, и голос, и запах останутся прежними.

Сашка упала на колени посреди комнаты. Ее вырвало на ламинат, и по полу раскатились золотые монеты с округлым знаком на реверсе. Так бывает, когда меняешься изнутри, преодолеваешь невидимый рубеж, так мучаются абитуриенты, прежде чем получить справку о зачислении в Институт Специальных Технологий…

— Я не сдамся.

Она с трудом поднялась, взяла красный маркер и пошла к доске.

Солнечным февральским утром Сашка сидела в помещении аэропорта города Торпа. Отопление работало вполсилы, у лица клубилось сырое облачко пара. Встречающих почти не было, на табло светился единственный рейс и обещал прибыть вовремя. Сашка смотрела в панорамное окно. За все эти месяцы она выучила, где начинается глиссада. И где точка в небе, откуда появится самолет.

Он появился. За штурвалом был другой человек, Сашка смутно различала белую рубашку с черным галстуком, форменные погоны на плечах, круглое немолодое лицо; вот он говорит что-то в микрофон. За его плечами, за переборкой и дверью, полупустой бизнес-класс, и с левого борта сидит Ярослав, очень грустный, погруженный в себя, и окно-иллюминатор закрыто шторкой. Стюардесса — знакомая — говорит с ним и указывает на окно, и Ярослав, опомнившись, криво улыбается и поднимает пластиковую заслонку на окне, ведь так положено при посадке…