Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 47)
— Я… прошу прощения, — Антон Павлович был уже в нескольких шагах и только сейчас, по-видимому, разглядел Физрука, который горой возвышался над Сашкой. — Я, возможно, не вовремя… мне надо передать Саше важнейшую вещь… сообщение…
Физрук взял Сашку выше локтя — ей стало больно. Она чуть напрягла плечо; Физрук тут же разжал хватку:
— Я не могу вас принудить, но…
— Сейчас, — старик торопливо шарил во внутреннем кармане куртки. — А, вот оно… понимаете, Саша…
Это был смятый листок с тремя строчками, написанными от руки, неровным и крупным почерком:
Антон Павлович смотрел на Сашку, ничего вокруг не замечая, линзы его очков казались фарфорово-голубыми.
— Я никогда не видел внучек, — сказал шепотом в ответ на Сашкин потрясенный взгляд. — Думал, в жизни не увижу… и вот…
Сашка подняла голову. Физрук смотрел на нее сверху вниз. Лицо его было бесстрастным, а глаза пустыми.
Самолет подъехал своим ходом почти к самому зданию аэровокзала. Круглолицый немолодой пилот сидел в кабине, просматривая свои бумаги, а его напарник уже говорил с кем-то по телефону и улыбался так плотоядно, будто хотел сожрать невидимую собеседницу, а не просто затащить ее в постель. Сквозь облака пробивалось солнце и отражалось на лобовом стекле — новом, потому что во время технического обслуживания его заменили, заподозрив скрытые дефекты.
Пассажиры гуськом спускались по трапу. Ярослав вышел одним из последних, держа за руки двух девочек лет трех или четырех, одинаковых и очень сосредоточенных. Сашка издали вглядывалась в их лица, ревниво, желая увидеть в детях проекции Ярослава; проекций не было. В детях отражалась недавняя радость полета, немного напряжение, немного усталость. В здании аэровокзала запустили «карусель», и грузчики начали забрасывать на ленту чемоданы.
— Я сдался в багаж, — сказал Ярослав вместо «здравствуй». — У нас много вещей.
— Привет, — сказала Сашка девочкам. — Вас как зовут?
Девочки насупились и спрятались за Ярослава.
— Это Катя и Даша, — сказал Ярослав отстраненно. — Вон едет наш чемодан… Там подарки для дедушки.
Дети сидели на деревянном полу посреди комнаты, завороженно рылись в куче старых игрушек, подобных которым наверняка не видели никогда. Одинаковые, как отражения, сестры были разными по характеру — Катя быстрая и решительная, Даша задумчивая и флегматичная; в меру балованные, они были открыты миру и любознательны. Стоило Антону Павловичу спустить с чердака коробку со старыми игрушками, как сестры, растерявшиеся было в незнакомой обстановке, вернули себе уверенность, а потом и пришли в восторг.
Антон Павлович, сидя рядом по-турецки, показывал, как работает паровозик и как прыгает зайчик с литаврами. Некоторые игрушки были, наверное, ровесниками дома. Рука ребенка не прикасалась к ним несколько десятилетий.
Катя и Даша, видевшие деда впервые, теперь общались с ним так, будто он был их лучшим другом. Еще час назад, встречая гостей на пороге, Антон Павлович часто протирал очки: «Я боюсь, Сашенька, не найти контакт… Детям редко нравятся незнакомые старики… Особенно если они раньше никаких стариков близко не видели…»
Катя и Даша не были внучками Антона Павловича. Они не были дочками Ярослава. Сашка, считывавшая информационные потоки, сидела в соседней комнате, раздираемая противоречиями: Ярослав был в двух шагах. Стоило протянуть руку, коснуться его — и понять все, но это означало бы нарушение доверия…
…Которое он и без того нарушил, казалось, безвозвратно.
— Когда ты рядом, — сказал Ярослав шепотом, — я снова начинаю думать… что мир устроен совсем не так, как нам видится.
— Да, он не так устроен, — согласилась Сашка.
И вспомнила самолет в клубах дыма на посадочной полосе.
Ярослав вздохнул:
— Мы всего на три дня. Я хотел… чтобы дед хоть раз увидел внучек. Кто знает, что будет потом.
— Кто знает, — опять согласилась Сашка.
— Они уедут в другую страну, — выговорил Ярослав. — Далеко. С мамой… и новым папой.
— Ты опять молчишь, — сказала Сашка. — Недоговариваешь. Мне, знаешь, в прошлый раз очень дорого стоила твоя игра в молчанку. И другим людям тоже.
— Прости, пожалуйста, — он поиграл желваками. — Я правда не знаю, как это можно сказать… я ничего не боюсь. Только вот этого. Говорить об этом…
— Когда ты узнал, что девочки не твои? — спросила Сашка.
Он вскочил, как будто она его ударила:
— Какая разница?! Они мои! Да как ты вообще смеешь такое…
— Прости, — Сашка закусила губу. — Это… чужая власть над тобой. Как будто отрубают руки. Не важно, у кого там чьи хромосомы, это просто чужая власть… Так когда ты узнал?
Ярослав отвернулся к окну и оперся ладонями о подоконник.
— Когда им было по году, — тихо сказал Антон Павлович. Он стоял в приоткрытой двери, привалившись плечом к деревянной створке. В гостиной громко играла мультяшная музыка. — Всё еще раньше начало разрушаться. Были родные люди, стали чужие… Но еще надеялись что-то сохранить — ради детей…
— Ради детей — ты теперь их отпускаешь, — сказала Сашка.
— Папа, — Ярослав не оборачивался. — Я прошу тебя… не своди с них глаз. Будь там, будь рядом. Там розетки, ножницы на полке, провода, мало ли что…
— Ох, — Антон Павлович испуганно оглянулся, оглядел гостиную, облегченно вздохнул. — Я иду. Они такие славные. Похожи на тебя в детстве, Яр.
И он ушел, прикрыв за собой дверь.
— Прости, — Ярослав все еще стоял затылком к Сашке. — Для него это больная тема. Он так радовался, когда я женился — по любви. И когда родились дети. Он не успел приехать, посмотреть на внучек — сперва болел…
Он замолчал, но Сашка поймала несказанные слова, будто кольца дыма в воздухе: а потом биологический отец детей предъявил права на эту женщину и ее дочек. А ты — ты отказался признать себя униженным и боролся за то, что считал своим, а та женщина разрывалась между двумя. Это была трагедия, а не оперетка, но ты этого, конечно, не расскажешь. А я не стану лезть тебе в голову и узнавать подробности.
— Для отца тоже дело не в хромосомах, — тихо сказал Ярослав. — Эти дети мои. Потому что я их люблю. Саша, если ты скажешь мне больше никогда не показываться тебе на глаза — я пойму. Как понял, почему ты мне не отвечаешь…
Сашка засмеялась. Он обернулся как ужаленный:
— Это смешно?!
— Я люблю тебя, — сказала Сашка. — Мне кажется… взошло солнце.
Поздней ночью они открыли банку с прошлогодним вареньем и съели напополам буханку хлеба, намазывая ломти размякшей малиной, орудуя по очереди широким ножом.
Девочки спали в отдельной комнате, и Антон Павлович улегся там же на раскладушке.
Сашка чувствовала себя как человек, проснувшийся после долгого сна и вспомнивший свое имя. Все, что казалось ей значимым, отступило в тень. То, что казалось невозможным, сделалось единственно верным: запах мужчины, герань на подоконнике, рукоятка кухонного ножа. Будущее. Этой ночью Сашка чувствовала будущее так же приземленно и точно, как хлеб в руках и малиновое варенье во рту.
Ярослав говорил, что его обязанности по контракту истекут летом, он возьмет долгосрочный отпуск и приедет в Торпу, и будет жить тут, пока Сашка не окончит Институт. Сашка осторожно возражала, что после отпуска у Ярослава могут возникнуть проблемы с работой по специальности; она говорила обыкновенные слова, но мурашки бежали по спине и рукам. Уже очень давно, оказывается, она жила без будущего. Она так долго шла в полную тьму, что теперь, увидев свет впереди, не сразу догадалась, что это такое.
Ярослав уверял ее, что даже после длинного отпуска специалистов его класса возьмут куда угодно. «А если не возьмут, — добавлял он беспечно, — я устроюсь водителем в Торпе, с этим не будет проблем». Сашка слушала, ее зрачки расширялись, и в полутемной кухне делалось для нее светлее и светлее, хотя горела единственная маленькая лампа над столом.
Просыпались по очереди девочки, брели, сонные, в туалет, Антон Павлович хлопотал над ними, показывал дорогу, включал и выключал свет, воду, подавал полотенце. Ярослав прислушивался, просил у Сашки прощения и выходил к отцу. Шепотом с ним переговаривался, относил в комнату то воду в стакане, то яблоко, то бумажные салфетки, то старого плюшевого зайца.
Сашке не мешали паузы в разговоре, наоборот, — она наблюдала с сочувствием. Старик наверняка почувствовал этой ночью, что время дискретно: пройдут еще два дня, и внучки исчезнут из его жизни, возможно, навсегда. Но эти два дня и две ночи — неотчуждаемы и не отменимы.
Ярославу было и труднее, и легче. Он когда-то держал этих девочек на руках и тоже думал о будущем, которое было затем подменено катастрофой. Но Ярослав, в отличие от старика, собирался жить долго, и где-то на линии своей жизни (а он, конечно же, видел время линейно) твердо надеялся вернуть и восстановить свое отцовство.
Потом девочки заснули крепко, и рядом с ними тихонько захрапел Антон Павлович. Тогда Ярослав взял Сашку на руки, как в новогоднюю ночь, и отнес к себе в комнату.
«Остался год, — думала Сашка, слушая его дыхание рядом с собой, обнимая за голые гладкие плечи, поглаживая во сне, когда он начинал дышать чаще и вздрагивать, будто от холода. — Время — понятие грамматическое, но у меня остался год и еще две недели».