Марина и – Скитальцы (страница 163)
Он усмехнулся. Горожане могли предположить, что их, горожан, мнение мало заботит Солля, – но у них не хватило бы воображения понять, в какой колоссальной степени ему наплевать на все их пересуды. Он сидел у окна и равнодушно смотрел, как пузырятся под дождем лужи, как бродят по двору псы и время от времени гремят по мостовой кареты с кичливыми гербами.
В дверь нерешительно стукнули; горестный лакей просунул в щель свой круглый, пуговкой, нос:
– Господин… Там… Спрашивают…
Эгерт вяло отмахнулся. Посетители не интересовали его.
Лакей ушел – однако через минуту вернулся снова, несколько возбужденный.
– Господин… Она говорит… что это важно… Что она…
– Кто – она? – Эгерт удивился. Визит к нему дамы в самом деле был диковинкой.
Лакей помялся. Тихонько вздохнул:
– Девчонка, мой господин. Такая… девчонка, одним словом.
Эгерт подумал, разглядывая дождь. Погода казалась мало подходящей для визитов, и он рассудил, что, возможно, таинственная посетительница и впрямь слишком хочет его видеть.
– Проси, – бросил он лакею.
Тот снова замялся:
– Так она… мокрая, господин мой, грязная, ковер замарает…
– И ты не в состоянии избавить меня от визитов замарашек? – спросил Эгерт холодно.
Лакей засуетился:
– Так… гнать, что ли?..
Эгерт со вздохом поднялся.
Девушка ждала у дверей; она действительно походила на искупавшегося в тине ежа, черные волосы слиплись и висели сосульками, под подошвами прохудившихся башмаков натекла уже целая лужа, и потому Эгерт узнал ее не сразу, а только тогда, когда она шагнула ему навстречу и хрипловато, простуженно пробормотала:
– Господин Солль… Я приехала, чтобы… Луар.
Этого имени она могла бы и не произносить. Он и без того прекрасно помнил осенний праздник с бродячим театром, искрометную комедиантку, вызывающую всеобщий смех, и своего сына в сером плаще служителя Лаш. Девушка по имени Танталь была связана в его памяти с шоком, ужасом и болью открытия – а потому он и сейчас поморщился, как от боли:
– Что – Луар?
Она захлопала ресницами, то и дело судорожно сглатывая. Кажется, его равнодушие и неприязнь оказались для нее неожиданным ударом – и сейчас она изо всех сил искала слова, чтобы задобрить его:
– Луар… Я хочу поговорить с вами. Господин Солль, я виновата, но так вышло, что я все знаю…
За плечом у Солля навострил уши любопытный лакей. Солль подавил в себе малодушное желание отослать его.
– Что – все? – спросил он нарочито громко, чтобы доказать и себе и лакею, насколько безразличны ему все на свете тайны. Впрочем, в глубине души он был уверен, что девчонке известно что-то совсем другое, мелкое, незначительное.
Она перевела дыхание. Покосилась на лакея; попросила тихо и жалобно:
– Наклонитесь… Я скажу…
Пожав плечами, он наклонил голову – и тогда, приблизив свои синие от холода губы к его уху, она прошептала чуть слышно:
– У него медальон… Он ходил на могилу… Но он не виноват. Он был в Башне Лаш… Он станет как Фагирра. Нельзя… Почему вы его бросили?!
Лакей ничего не расслышал и обиженно засопел. Эгерт стоял, забыв выпрямиться, и поэтому воспаленные глаза девчонки оказались совсем рядом с его глазами. Умоляющие, мокрые, испуганные собственной дерзостью глаза.
– Господин Солль… Я, конечно, не имею права… Но больше ведь некому вам это сказать… Простите…
Он с трудом разогнул сразу занемевшую спину. Тяжело направился к себе; у подножия лестницы оглянулся:
– Ты, наверное, хочешь есть?
Она молчала, смотрела затравленно и не знала, чего от него ожидать.
Он через силу улыбнулся:
– Ладно… Тебя покормят. Потом поговорим.
Она поспешно кивнула, но он увидел, что она хочет еще что-то сказать, хочет и не решается.
– Ну? – спросил он через плечо.
Она прерывисто вздохнула:
– Если можно… Я хотела бы… помыться.
Весь путь до Каваррена занял, по ее словам, «много дней» – как много, она сказать не могла, сбилась со счета где-то посреди дороги. Она здорово изменилась с тех пор, как Эгерт видел ее последний раз, – исхудала, повзрослела и растеряла половину своей веселости. Впрочем, горячая ванна и сытный обед вдохнули в нее жизнь – краем глаза Эгерт заметил, как она походя пристроила салфетку на согнутый локоть статуи, украшавшей столовую, отчего бронзовый пастушок сделался похожим на трактирного слугу.
Эгерт привел ее в кабинет и дал возможность разглядеть и вепрей на гобеленах, и женщину с мальчиком на парадном портрете; потом она села в кресло, в то самое, где несколько месяцев назад сидел Луар. Эгерт подавил в себе горечь.
Она заговорила, сначала с трудом, преодолевая робость, потом все быстрее и раскованнее, причем голос ее удивительным образом менялся в зависимости от того, кто именно был в этот момент героем рассказа. Эгерт почувствовал, как по спине его бегут мурашки, – в устах полузнакомой девчонки явственно звучали интонации Луара. Она говорила, привычно управляя вниманием слушателя, поочередно влезая в шкуру всех многочисленных персонажей, – а он смотрел в ее мерцающие черные глаза и думал, что в ней проскальзывает что-то от Тории – совсем юной, еще не пережившей смерти жениха, одухотворенной своей наукой и своей любовью… Конечно, Танталь ни лицом, ни нравом ничуть не была похожа на Торию. Но вот этот блеск в глазах…
Он позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. Распустить бронированный панцирь, отрезавший его от мира, подумать о молодой Тории, о родинках на ее шее и о первой брачной ночи строгого и целомудренного Луара…
Какое счастье, что все эти месяцы мальчик был не один.
Я рассказала ему все. То есть я, конечно, рассказала ему все, что считала нужным, что, по моему мнению, он должен был знать про Луара. Кое-какие подробности я, конечно же, упустила – и тут же попалась, потому что Эгерт Солль не был дураком.
Он встал и отошел к окну. Глядя в его широкую спину, я снова почувствовала головокружение от мысли, что пришла-таки, что он принял меня и разговаривает почти как с равной, что я сижу в его кресле и грею ноги в его ковре, что мы с ним беседуем один на один, – а ведь он всегда представлялся мне чем-то совершенно недосягаемым, как статуя на высоком постаменте…
Я прикрыла глаза. Странствия хороши, когда ты трясешься полегоньку в повозке, когда с тобой друзья и всегда имеется сытный ужин; то ли дело пешком и в одиночку, да по нынешним неспокойным дорогам, да впроголодь, да ночуя под заборами…
Я улыбнулась. Добрые деревенские ребята давали мне денег за «пшак». Я подходила к первому попавшемуся и предлагала «пшакнуть» за медную монетку; тот долго маялся – но любопытство брало верх, и я показывала несложный трюк, которому обучил меня Флобастер, маленькое представление с надуванием щек, шевелящимися ушами и смешным «пшаком» в конце… Эдакий незамысловатый цирк.
Детишки и молодежь, жадные до зрелищ, собирались компаниями и приводили друзей, порой я собирала целую пригоршню монет – но случалось и так, что на околице меня догонял здоровенный парнище и отбирал все – и то, что заработала, и то, что было раньше, и даже хлеб…
Улыбка моя погасла. Я не удержалась и вздохнула – Солль обернулся от окна, за которым все так же лилась вода. Мы встретились глазами, и я поняла, что все, о чем я умолчала, ясно ему как день.
– Да, – сказала я громко, пытаясь собственной дерзостью погубить свои же неуверенность и страх. – Да. Я вот люблю его. Ну и что?
Он воспринял мое признание совершенно неожиданно. Криво усмехнулся:
– А я, значит, не люблю. Мать не любит.
Я заметалась, не зная, что ответить; он снова отвернулся.
– Меня тут в последнее время принято упрекать… То долг воинский не выполняю, то сына вот отверг… То есть не сына, а… Но все равно предосудительно. Бросил на произвол судьбы… Так?
Я встала. Подошла к нему, опустилась на колени:
– Так. Вот убейте меня, выгоните… Я же все понимаю. И про госпожу Торию, и про вас… И вообще это не мое дело. Но Луар-то не виноват. Ну за что же… Он же не виноват, что родился, за что ему это… И если с ним теперь что-то случится… вы будете виноваты. А теперь можете бить меня… И выгонять…
Он долго смотрел на меня сверху вниз. Потом наклонился, ухватил жесткими пальцами под мышки – у меня даже дух перехватило. Поднял с колен и поднял над полом, будто котенка; лицо мое оказалось вровень с его лицом. Так прошло несколько долгих минут, на протяжении которых я старалась не дышать.
– Хорошо. – Он вздохнул и поставил меня на пол. – Тебе потребовалось мужество, чтобы сказать мне все это. Теперь я тоже… проявлю мужество. Сядь…
Повинуясь его жесту, я водворилась обратно в кресло. Он прошелся по комнате, прислушиваясь к каким-то своим мыслям. Остановился напротив меня; я заерзала и встала.
– Да сиди ты… – Он легонько толкнул меня в плечо. Постоял, раздумывая; вздохнул: – Когда Тории Солль было двадцать с небольшим лет… она, юная невеста, приехала в Каваррен с женихом… Это был не я. Это был студент по имени Динар Дарран.
Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. Конечно, я удивилась, но сочла неприличным показывать это. Он, похоже, остался доволен моей выдержкой, хмыкнул и продолжил:
– Они прибыли в Каваррен по некоему делу, связанному с научными изысканиями… На беду, тут случился я, первый боец и первый любовник в городе, и, конечно, красота Тории не оставила меня равнодушным… Я повел себя скверно, и взбешенный студент Динар вызвал меня на дуэль… Я убил его.