Марина и – Скитальцы (страница 151)
Само собой подразумевалось, что с первым же по-настоящему теплым днем труппа покинет гостеприимный город, и тогда жизнь завертится по-старому – дорога, представления, ярмарки, деревни, богатые и спесивые аристократы, живущие в замках, наивные и прижимистые крестьяне, живущие на хуторах, щедрые базары со множеством благородных воров, ухабы, дожди и солнце… Собираясь по вечерам в харчевне, Бариан и Флобастер решали, куда бы направиться, Фантин, располневший за зиму, кивал и соглашался, Гезина мечтала, что хорошо бы, мол, добраться до побережья и увидеть море, – и только я уныло молчала. Интересно, Луар огорчится, когда, вернувшись, не застанет меня в городе? И сколько времени займут эти странные поиски Амулета?
Кто знает, когда я попаду сюда снова. Дороги – они непредсказуемы. Плывет себе щепочка в бурном ручье и строит планы на будущее…
Тем временем талые ручьи выливались из подворотен и впадали в мутные уличные потоки, а вода в каменном городском канале поднялась под самый горбатый мостик. Воробьи орали от счастья, Флобастер все чаще вопросительно поглядывал на солнце, а Муха вслух считал дни – так не терпелось ему тронуться в путь.
Всякий раз, встретив на улице студента, я исподтишка разглядывала его от башмаков до черной шапочки с бахромой. Слово «амулет» в моей памяти прочно сопрягалось со словом «книга». Книга Луарового деда… Мага, которого звали Луаян. Только теперь до меня дошло, что парня-то и назвали в честь деда, дед был любим и уважаем и написал книгу – жизнеописание магов… А Луар, балда, не удосужился до конца прочитать ее – но зато читал об «амулете». И, между прочим, позволил почитать и мне…
А раз Луар позволил, рассуждала я, то не воспользоваться его позволением было бы неблагодарно и глупо. Оставалась маленькая заминочка: книга-то наверняка хранится в университете, где же еще? Не в спальне же, в самом деле, держит ее госпожа Тория, суровая наследница волшебника Луаяна. Вот это было бы скверно – в спальню госпожи Тории мне никак не пролезть. А в университет…
Парочка студентов повадилась ходить на наши представления. Оба делали Гезине подношения в виде леденцов на палочке, серебряных монеток и все тех же желтых цветочков из палисадника. Я их заботила мало – в костюме старухи из «Трира-простака» никого особенно не соблазнишь.
Первый из парочки был крепкий крестьянский парень, сбежавший, по-видимому, со своего хутора навстречу превратностям городской жизни и случайно угодивший в объятия профессоров. Второй казался сыном булочника – круглый, бело-розовый, как пряник, усыпанный к тому же веснушками, будто изюмом. Имея представление о вкусах Гезины, я предсказывала победу первому и сокрушительное поражение второму.
Так оно и случилось. В один из дивных весенних дней Гезина и крепыш отправились гулять за город, а веснушчатый парнишка остался один переживать свое горе.
И тогда я решила скрасить ему его одиночество.
Он был ужасно рад. Он улыбался и краснел, предлагая мне руку; он тут же чистосердечно позабыл Гезину, и, честно говоря, ему было все равно – та актриса или эта. Цвет волос не имеет значения – лишь бы гулять под ручку, горделиво поглядывать на прохожих и потом хвастать перед друзьями: видали, мол, этих комедианток!
Звали его Якон, отец его оказался не булочником, как я сперва подумала, – нет! Отец его был лекарем, имел практику здесь, в городе, и воспитывал сына в строгости. Бедняга жестоко страдал – дома его до сих пор пороли, в университете насмехались, женщины брезговали, и потому приходилось ежечасно утверждать себя.
Как я поняла, частью этого самоутверждения была и дружба с самым сильным студентом университета (уж не знаю, чем лекарский сын подкупал этого бесхитростного бычка), и погоня за благосклонностью комедианток. Теперь бедняга не верил своей удаче – я шлепнулась ему прямо в руки, как перезрелый плод, и единственным препятствием к нашему сближению оказалась моя блажь, естественный для актрисы каприз: я хотела увидеть университет изнутри. Если не весь, то уж библиотеку – обязательно.
Якон устал объяснять мне, что это не принято, что посторонних в университете не жалуют, – я стояла на своем. Трудно? Что ж. Легкие дела я могу свершать и без помощи влюбленных студентов.
Наконец Якон сдался. Не отступать же ему от чудом обретенного счастья, не идти же, в самом деле, на попятный! Мне была назначена встреча; темным вечером, когда лишь самые прилежные студенты сидят при свечах за книгой, а легкомысленные их товарищи бедокурят в городских тавернах, когда в огромном учебном здании пусто и сумрачно, когда вокруг бродит один только сторож, а в библиотеке шастает лишь кот-мышелов, – в эту самую пору трепещущий и потеющий Якон провел меня мимо железной змеи и деревянной обезьяны, охраняющих вход.
Шумно дыша, он шлепал впереди; прыгающий огонек свечи выхватывал из темноты коридоры с нишами, приземистые колонны, чьи-то лица на каменных барельефах. Пахло пылью; я задрожала. Запах напомнил мне полуразрушенный дом моей бабки, дом, где я росла.
Якон обернулся:
– Вот… Здесь… Только пять минут, ясно? Посмотри – и пойдем…
Он тоже трясся – от страха и, может быть, от предвкушения. Думал, бедняга, что, насытив свое любопытство, я вслед за тем ублажу и его, мальчишки, похоть.
Огромная дверь медленно отворилась. В темноте виднелись три высоких окна – за ними ночь была чуть пожиже, в одном висела даже мелкая звездочка. Якон сопел у меня над ухом.
Здесь лежала книжная пыль. Годами, десятилетиями; я ухватилась за угол стеллажа, потому что голова моя вдруг пошла кругом. Детство, мама…
Там тоже лежала пыль – и никто ее не убирал. Время от времени часть бесценной библиотеки пускалась на растопку; я долгими часами сидела на полу, разглядывая золотые обрезы, кожаные переплеты, тисненые корешки; особенно меня забавляли замочки – некоторые книги запирались цепью, будто сокрытую в них мудрость можно было запросто выкрасть и унести… Оставить пустые желтые страницы…
Читать я выучилась по старинной азбуке – на каждой странице там были картинки, любую из которых можно было рассматривать часами. Азбука погибла зимой в печи – и я не плакала, потому что на какое-то время сделалось тепло… А еще досаждали мыши. Однажды я поймала на улице худую блохастую кошку – но пара охотничьих псов, чью родословную не могли подпортить даже грязные колтуны под брюхом, изгнали мою протеже, спасибо еще, что не съели.
Собаки были вечно голодны. Я тоже была вечно голодна; единственным, в чем мое детство не испытывало недостатка, были горы старинных книг…
Я опомнилась. Якон, конечно, погорячился, выделив мне на просмотр всего лишь пять минут. Однако в любом случае времени мало – не сидеть же тут до утра?
На маленьком столике нашелся подсвечник. Засветив, к ужасу Якона, две его толстых витых свечи, я принялась знакомиться с содержимым полок.
– Ты что, с ума сошла? – выдохнул он. – Столько света… Заметят…
– Я в темноте не вижу, – призналась я.
– Чего тебе здесь видеть? Это ученые книжки… ты, наверное, и читать-то…
Я смолчала. Книг было слишком много, а времени слишком мало – я поняла, что без посторонней помощи мне не справиться. Посторонняя помощь могла быть одна – в лице перепуганного Якона.
Я обернулась, придав своему лицу восторженное, слегка растерянное выражение.
– Да… Вижу, что ученые… Ты что же, – голос мой дрогнул от восхищения, – все их прочитал?
Студиозус смутился. Вряд ли он блистал среди товарищей глубокими и обширными знаниями, добытыми прилежным трудом. Я напирала:
– Ты знаешь… я всегда мечтала… встретить… познакомиться… Ученые… они ведь не такие, как все. Они… Вот ты, наверное, знаешь, где какая книжка стоит?
На лице его проступило сомнение. Я скрежетнула зубами: достался олух на мою голову!
Теперь предстояло самое сложное. Надо было сообщить ему название книги – и посвятить тем самым в свою тайну. Кто знает, сколько еще душ вслед за толстощеким Яконом узнают, что такая-то комедиантка ищет такую-то книжку…
Впрочем, плевать ему было на мои тайны. Он решительно схватил меня за руку:
– Пойдем… да пойдем же… Хватит… посмотрела…
Я вырвалась. Хладнокровно выпятила губу:
– Не хватай. Не заработал еще.
Он тихонько застонал. Я удовлетворенно кивнула:
– То-то… А теперь найди мне, Якон, книжку декана Луаяна «О магах».
Кажется, я его потрясла.
С выпученными глазами он безмолвно углубился в пыльную книжную темноту; оттуда долго слышались его охи, вздохи и сдавленные проклятия – однако, когда он появился, книги у него в руках не было.
– Я не знаю… Тут была копия… А оригинал у госпожи Тории в кабинете, я не знаю… А копия тут была…
Я шагнула к нему – он, бедняга, отшатнулся.
– Слушай, Якон… Если ты мне не найдешь сейчас эту книгу – я сейчас самолично заору и позову на помощь, а сторожу скажу, что ты затащил меня сюда, чтобы…
– Нет! – Он так побледнел, что даже веснушки пропали. – Ты… Ты просто…
– Ищи, – бросила я холодно.
Он искал долго; кот-мышелов явился из темноты, чтобы потереться носом о мою юбку.
Якон появился чуть не в слезах:
– Нету… Госпожа Тория… Она берет иногда… в кабинет… декана…
– Пошли в кабинет, – сказала я спокойно.
Он чуть не упал:
– Да ты… Нельзя! Туда только госпожа Тория… только при ней… там заперто, нельзя!