Марина и – Скитальцы (страница 153)

Она кивнула служителю; тот вывел парня за плечо. Из коридора донеслись несдерживаемые, истошные рыдания.

Тория ничего не испытала. Разве что чуть-чуть облегчение – теперь обо всем этом можно будет забыть…

С глаз долой.

Река лежала в изгибах – голубое с зеленым. Голубое небо в воде, весенняя трава на мокрых осклизлых кочках.

Луар осадил коня. Дорога шла прямо – но в конце ее не было медальона; зато на пологом берегу в стороне от тракта медленно прохаживался человек – маленькая фигурка то наклонялась, подметая землю полами плаща, то странно взмахивала рукой, приседая, будто в танце. Один только человек на широком берегу – и больше ни души.

У Луара перехватило дыхание. Безумному пути его пришел конец; теперь он точно знал, что еще до захода солнца Амулет будет у него в руках. Даже если ради этого придется убить.

Под ногами чавкала вода. Вода проступала сквозь слой травы – рыжей, полусгнившей, вперемешку с ярко-зеленой, новорожденной. Луар смотрел под ноги – на человека он пока не смотрел; все его силы шли на то, чтобы шаги не сбились в торопливую семенящую рысь. Он должен ступать как хозяин.

Запах реки сделался сильнее. Сапоги по щиколотку проваливались в раскисшую грязь; потом Луар ступил на мокрый песок и тогда только вскинул голову.

Человек не смотрел на него. Человек пускал по воде камушки.

Тщательно выбрав среди валявшейся на берегу гальки самый плоский и круглый камень, он долго примеривался, зажав снаряд между средним и указательным пальцем. Потом красиво замахивался, бросал – и камушек летел по поверхности воды, летел бесконечно долго, прыгая, как лягушка, по безупречной прямой, – а незнакомец вслух считал его прыжки. Дело это казалось в его исполнении торжественным и важным, как коронация. Или как похороны.

Луар стоял и молчал. Вероятно, так чувствует себя странствующий рыцарь, отыскавший в каменном лабиринте сокровище – и на страже его свирепого дракона. Равнодушного, как все сторожа.

– Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… – Метатель камушков поморщился – «двадцать семь» казалось ему неудачей. Он наклонился, высматривая, – плоский, как монета, камушек лежал в границах длинной, падающей от Луара тени.

Незнакомец помедлил, и казалось, что вот сейчас он наконец поднимет голову. Луар напрягся, готовясь встретиться с ним взглядом, – но незнакомец отвернулся, так и не подобрав камушек. Теперь он стоял спиной к юноше, стоял, глядя на реку, – высокий, худой, прямой как палка. Луар до сих пор не разглядел его лица.

– Я пришел за своей вещью, – глухо сказал Луар. – У вас есть то, что принадлежит мне.

Незнакомец медленно обернулся.

Он не переменился с тех самых пор, когда пятилетний Луар глотал слезы за сундуком, потому что его любимую вещь, тайную игрушку отдавали в чужие руки – в длинные сухие руки этого вот старика. И отец, и мать, бывшие тогда чуть старше теперешнего Луара, трепетали под его, незнакомца, взглядом – и теперь Луар отчасти понял почему. Он был нездешний, этот старик. Кто знает, какая бездна его исторгла.

– Ты вырос, – медленно сказал старик. – И ты так похож на отца.

Кончики его губ язвительно приподнялись. Старик имел в виду вовсе не Эгерта Солля; Луар, затрясшийся, как от пощечины, вспомнил тем не менее, что когда четырнадцать лет назад его заставили поздороваться с этим страшным стариком – так вот уже тогда узкие губы язвительно изогнулись, а прозрачные глаза без ресниц впились в Луара, будто нанизывая его на вертел. Старик уже тогда все знал. Видел насквозь.

– Отдайте мне мое, – сказал Луар все так же глухо. – Больше мне ничего не надо.

– Чего уж больше, – усмехнулся старик.

Луар молчал, соображая, уж не отказ ли это и что в таком случае делать. Мысли его ворочались медленно – но он твердо знал, что пойдет до конца. Если понадобится, утопит старика в реке вслед за его камушками.

– Иногда мне кажется, что мне уже все равно. – Старик поднял лицо к непрерывно меняющемуся небу. – Я уже все видел… Теперь пришел ты. И просишь вещь, которая… умирает. Вместе с нами. Вместе с миром. А я еще не решил, заботит это меня или нет…

Луар смотрел на старика, пытаясь разглядеть на длинном, прорезанном морщинами лице его след сумасшествия. Старик поймал этот взгляд и хмыкнул:

– Да… мальчик. Дитя пыточного подвала… Ты – Прорицатель? Наследник Орвина?

Он захохотал, желчно кривя узкий рот. Потом оборвал себя, деловито выбрал камушек и запустил его по водной глади.

– Отдайте! – неожиданно для себя крикнул Луар.

Старик молчал. Камушек прыгал и прыгал – где-то у противоположного берега.

– Я – Прорицатель, – сказал Луар. Язык, выговоривший небывалое сочетание слов, отнялся, онемел.

– Ты вправду пришел за ним? – Старик смотрел на противоположный берег.

Рука его скользнула за пазуху. Луар шагнул вперед, как пьяный, которого толкнули в спину. На жесткой ладони старика лежала золотая пластинка со сложным фигурным вырезом.

– Он ржавеет, – сказал старик шепотом. – Видишь, он ржавеет.

Луар не слышал. Весь мир сжался до сокровища на старческой ладони.

– Ты… – старик чуть усмехнулся, – никогда не читал… завещания Первого Прорицателя. Тебе не понять…

Луар протянул трясущуюся руку.

– А зачем он тебе нужен? – легко спросил старик. – Так ли нужен, как ты думаешь, а?

Неуловимое движение рукой.

– Не-ет!

Луар захлебнулся криком.

Блеснула на солнце золотая цепочка; Амулет Прорицателя, выстраданная Луаром вещь, пустился прыгать по гладкой зеленоватой поверхности.

…Вода обожгла – так, будто он бросился в костер. Глинистое дно выпало из-под ног, и на секунду он увидел водную гладь изнутри – колышущаяся светлая пленка с шариками пузырей. И впереди – маленькая золотая комета, пластинка, опускающаяся на дно, влачащая за собой тонкий хвост цепочки.

Его руки впились в мутную ледяную воду. Он видел только свои руки цвета мертвечины, зеленую воду и белый песок на дне; на миг испугался, что потерял, – но медальон звал его, тонкая пластинка стояла ребром, до половины утонув в иле.

И тогда его вытянутые пальцы коснулись Амулета Прорицателя.

Глава четвертая

Ясным и солнечным, по-весеннему теплым днем Флобастер объявил, что завтра – завтра! – мы покидаем город и трогаемся в путь.

Фантин обрадовался, как ребенок. Бариан все знал заранее, Муха довольно шмыгнул носом, а Гезина загадочно улыбнулась. Одна только я стояла с деревянным лицом, будто сельская невеста, которой уже на свадьбе показали наконец жениха.

Вечером все вместе отправились в трактир – пить и веселиться, радоваться весне и предстоящим странствиям. Я сидела в углу, цедила кислое вино и смотрела в стол.

Трактир был еще полон, когда Флобастер железной рукой отправил всех спать, – рассвет ждать не будет, ворота открывают на заре, дорога не снизойдет к жалобам сонных лентяев, дорога любит лишь тех, кто выступает в путь затемно…

Я шла позади всех. Флобастер тоже чуть поотстал – и тогда я его окликнула:

– Мастер Фло!

Вероятно, он ждал от меня выходки – обернулся нервно, даже несколько суетливо:

– Ась?

– Я не поеду, – сказала я.

Весь вечер я мучительно сочиняла эту короткую фразу. Весь вечер я боялась вообразить, каким сделается лицо Флобастера; однако в переулке было темно – и потому я так его и не увидела.

Долго тянулась пауза; голоса, смех Гезины, хрипловатый басок Мухи отдалялись по улице.

– Он бросит тебя, – спокойно сказал Флобастер. – Он бросит тебя и забудет. Ты наймешься служанкой в какую-нибудь лавку, всю жизнь будешь мыть заплеванный пол и выслушивать брань. А когда жирный хозяин станет тискать тебя где-нибудь в кладовке, ты будешь вспоминать своего благородного рыцаря и глотать слезы…

Мне стало холодно. Он говорил бесстрастно и в то же время убежденно – как пророк.

– И может быть, тогда ты вспомнишь и меня. И скажешь своей мокрой соломенной подушке, что старик, выходит, был прав… И кинешься вдогонку – но только зря, Танталь. Потому что такое не прощается. Никогда.

Он перевел дыхание. Я стояла ни жива ни мертва.

– Знаешь, – он усмехнулся, – двадцать лет назад я сам мог стать лавочником и обзавестись выводком детишек… Но талант не тряпица, чтобы менять его на чью-то случайную ласку. Нашелся добрый человек, который объяснил мне это… И я ему по гроб благодарен. Понимаешь?

Я молчала. От втянул воздух сквозь стиснутые зубы:

– А теперь скажи, что ты пошутила, и закончим этот разговор.

Где-то в темноте над нашими головами поскрипывал флюгер. Пронзительно заорал гулящий кот, ответил другой, грохнул ставень, на крикуна плеснули помои пополам с проклятиями – и снова тишина, нарушаемая теперь звуком стекающих с крыши ручейков.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Потому что ответ мой был предопределен. Потому что предстоит еще узнать, смогу ли я жить без сцены и без труппы, – но вот без Луара мне не прожить точно. А Флобастер этого не поймет. Я в его глазах… не хочется и думать, кем я представляюсь в его глазах. Лучше мне было еще в приюте умереть от скарлатины.

Кошачий концерт возобновился на соседней крыше. Флобастер громко дышал в темноте.

– Я не поеду, – сказала я еле слышно.