Марина Генцарь-Осипова – Из бизнес-шпилек в кеды фриланса. Путь к себе (страница 8)
Вожатые попросили нескольких девочек нарисовать погоны для предстоящей битвы. Я выспросила во всех подробностях у посвященных, как выглядят эти нашивки. И вместо тихого часа смастерила фальшивые эполеты себе и товарищам-бойцам по команде.
⠀Тайком мы пришили их на изнанку одежды – если поймают и сорвут погоны, вывернем футболку и снова в бой. Я ощущала себя бессмертным Марио из популярной в те годы игры на приставке. Ну или как минимум – с двумя жизнями.
⠀Вы бы видели глаза Петьки из отряда противников. С пеной у рта он доказывал вожатым, что сам лично сдирал с меня погоны, а я стояла в вывернутой футболке и с абсолютно невозмутимым видом. Пожалуй, это была одна из моих лучших ролей. После Снегурочки.
Петьку отправили в санчасть – измерять температуру. Сам виноват, нечего было меня накануне крапивой жалить. На следующее утро я, конечно, по секрету ему созналась. Он сперва разозлился, но потом взял с меня клятву, что не проболтаюсь, а на следующий год вместе так сделаем.
В автобусе, что вёз детей домой, Мариша с Петькой сидели рядом – их связывала общая военная тайна.
Остаток каникул проводили дома, и было это не менее весело. Утром все дети в посёлке были заняты скучными обязанностями: уборка, прополка, уход за скотиной. А после обеда все высыпали на улицу. Ох, каких только забав тогда не было. Салки, прятки, старики-разбойники, штандер-стоп, вышибалы, резинки, классики… Домой нас загоняли, как непослушных телят, прутиками, уже затемно.
А когда случалась непогода, мы с подружками собирались у кого-нибудь дома, чтобы порассказывать страшные истории. Завешивали стол покрывалами, выключали свет и залазили в «бункер».
Мы не жалели друг друга – старались рассказать максимально зловеще. Желтые занавески, которые душат детей по ночам; летающая простыня с нестираемыми кровавыми пятнами; черное платье, убивающее того, кто его наденет.
Самое страшное после таких посиделок было пробраться в туалет ночью. В частном секторе у всех удобства были на улице. Я зажигала лампочку в сенях, что немного освещало крыльцо – то был мой спасительный островок безопасности. Всё остальное – во власти мглы и моей разгулявшейся фантазии. Чего только не мерещилось в темноте, а уж если задеть паутину или куст смородины… В туалет я бежала со всех ног, подгоняемая страхом и естественными позывами.
Забавно, но сейчас в маминой комнате дома у родителей – желтые шторы, словно те самые, из страшилок. На море я за все школьные годы так ни разу и не съездила. Но мое детство оттого не было менее счастливым. Я пила свободу из крынки парным молоком, ела пригоршнями землянику и негу прямо с куста. А еще сиживала на крыльце вместе с тетушками и бабушками, щелкая летние деньки и только что сорванный в огороде подсолнух.
Глава 14. Трудовые резервы
В своё одиннадцатое лето, помимо лагеря, я ездила на заработки – капусту пропалывать. Грядки были длиной в жизнь. Стоишь в начале, а конца и края не видно – весь горизонт в капусте.
⠀
Автобус увозил самоотверженных в 7 утра от центрального универмага. До обеда я проходила целых две гряды. На третью замахнулась тяпкой лишь однажды и еле осилила, под конец выдирая с корнем не только сорняк, но и капусту. Чтоб ее!
⠀Хватило меня на две недели полевых работ. Уже забылось, сколько «капусты» я тогда нарубила. Но помню, что купила на них свой первый раздельный купальник. Тем летом я гордо демонстрировала на местном пляже лакшери деревня-стайл. Аристократично намазывая малиновое варенье на хлеб, словно красную икру на французский багет, не иначе.
⠀Так я познала вкус тяжелого заработка и легкой траты. Своих первых. Личных. Денег. Мне понравилось и захотелось добавки.
Осенью в школе развесили объявления о временном устройстве учеников средних классов на полставки. Сами понимаете, такую возможность я упустить не могла. Так у меня появилась официальная зарплата. Это вам не чёрный нал на капустном поле. Целую четверть мы с одноклассницей намывали полы длиннющих школьных коридоров. Обеим по 12. Удивительно, но совсем не зазорно было идти после уроков на свидания к ведрам и швабрам. Советское воспитание привило уважение к любому труду.
После первой официальной получки на рынок я топала уверенно, как весьма зажиточная барыня. Взяла себе тогда мокасины, длинную полосатую футболку с Микки Маусом, яркие лосины и мохнатую шишку на волосы. К чаю купила ореховый рулет, чтобы дома закатить банкет по случаю. А на сдачу, нам с сестренкой, гору жвачек «Love is». Вспоминаю, и аж мурашки по телу от удовольствия. Как мало нам, детям, выросшим в эпоху дефицита, для счастья было нужно!
Кем бы я ни работала в будущем, всегда помнила, с каким трудом добывались эти первые деньги. И с какой радостной легкостью, абсолютно без жалости они расходовались.
Глава 15. За пять минут до окончания детства
Мариша понравилась ему сразу. Но всю первую четверть он молчал, присматривался.
В свои десять – довольно худая и маленькая, при этом дерзкая и острая на язык. Перейдя в новую школу, я стала двадцатой девочкой в классе. И на весь этот «цветник» – лишь семеро ребят. Конкуренция довольно высокая, но меня это совсем не смущало. Нет, не потому что была настолько уверена в себе. Просто мальчишками в то время еще не интересовалась. К тому же, как помните, новенькую они тут же прозвали крокодилом. Геной.
⠀
Если бы на тот момент я была более продвинута в сердечных делах, то заподозрила бы «неладное» еще тогда, когда Сережка запретил ребятам обзывать меня и взял под опеку.
⠀Но ничего особенного поначалу я в нем не увидела – так, хулиган, троечник. Это потом, приглядевшись, обнаружила принципиальный и смелый, настоящий мужской характер. Серёжа был старше всего на год, но казался гораздо мудрее. Он не боялся трудностей и с достоинством принимал любые вызовы – от задир-старшеклассников или обстоятельств посерьезнее. А еще ловко таскал мой портфель.
Конечно, мне было приятно его внимание, но не более. Пока теплым майским деньком, последним в этом учебном году, всегда такой прямой и решительный, Сережа не подошёл ко мне робко и неуверенно. Краснея и запинаясь, он предложил дружить. И тут же, будто испугавшись отказа, добавил, чтобы не торопилась с ответом, а дала его осенью – первого сентября.
Летом мы не виделись с одноклассниками, каждый спешил прожить каникулы по-своему. Это была совсем другая маленькая жизнь.
Но как бы ни старались растянуть удовольствие, три месяца растаяли так же быстро, как сладкий пломбир на палящем солнце. В один из последних августовских вечеров мы с папой развели костёр в старой железной бочке, чтобы сжечь мусор. И мне вдруг стало так невыносимо грустно.
Я тот влюбленный зритель, что привык наблюдать танец огня с первых рядов. Языки пламени завораживают своей игрой, треск веток и шёпот угольков аккомпанируют виртуозному танцору. Вот занавес поднимается, и я вижу домашний очаг, что кормит и бережно согревает. Затем – поворот, пируэт, взмах крыла, и вот – на сцене уже лесной пожар, который поглощает всё на своём пути, не разобрав, кто прав, кто виновен.
Никаких полутонов и намёков. Эта испепеляющая правда манит и пугает одновременно. Огонь всегда умиротворяет меня. Но в этот раз, напротив, гнетущее, тревожное чувство, словно черной сажей, измарало всё летнее настроение.
На линейку я бежала с двумя неизменными бантами и пятью пышными георгинами из бабулиного сада. Споткнулась и случайно сломала один цветок. «Ну не на похороны же иду, на праздник», – делать нечего, подняла георгин с земли и воткнула в букет обратно.
Подойдя к школе, стала высматривать в толпе Сережу. Его нигде не было, а ребята, все как один, отводили глаза. Валя с Оксаной, что жили неподалёку от моего друга, позвали в сторонку и рассказали, что случилось.
Пять дней назад мальчишки жгли листву. Серёжа стоял ближе всех к костру. Вдруг один из парней пнул в огонь банку с керосином. Дурак! Серёжа и жил-то, будто горел ярким пламенем, и умер, ослепительно, но не вовремя вспыхнув. Скончался от многочисленных ожогов по дороге в больницу.
Мы перешли в шестой класс, он так и остался в пятом. И уже никогда не услышит мой ответ: «Да! Конечно, я буду с тобой дружить». Скрываясь под школьным крыльцом от ливня слёз, я пообещала себе быть счастливой во что бы то ни стало: за себя и за Сережу. А ещё – всегда говорить близким о чувствах как есть, не размышляя долго над важными вопросами, жить ускользающим «сейчас».
⠀Много лет спустя меня спросят: «В каком возрасте ты стала взрослой?». Я не раздумывая ответила: «За пять минут до шестого класса». В тот день я впервые так близко разглядела лица двух вечных подруг: Жизни и Смерти. Они стояли подле меня на том школьном крыльце. Им было о чем поговорить.
Глава 16. Как Гена крокодил адвокатом стал
– Ну и где я должна все это взять? Майонез?! Сметана?! Да их же днём с огнём не сыщешь. – каждый раз, видя список дефицитных ингредиентов для следующего урока по домоводству, мама материла учительницу. Не вслух, конечно, одними губами. Но с глухонемыми бабушкой-дедушкой я научилась кое-что считывать.
– Ну значит, обойдёмся без майонеза и сметаны. Будет оливье с подсолнечным маслом. А-ля винегрет.
– Марина, я поражаюсь твоему веселью. Послезавтра урок, ты не готова, и где все это достать, ума не приложу, – мама сняла передник, отряхнула руки. – К Гале схожу, может, у неё майонезный раритет в закромах завалялся.