Марина Генцарь-Осипова – Из бизнес-шпилек в кеды фриланса. Путь к себе (страница 5)

Пару месяцев назад Марише исполнилось девять. Уже большая или ещё маленькая для своих родителей? Увы, почти каждый взрослый в спорных ситуациях решает так, как ему самому удобно и выгодно. Вот и сейчас: для того, чтобы понять всю серьезность положения, перетерпеть боль и отработать утренник, Марина оказалась уже достаточно большой. А вот чтобы высказать неприглядную правду – «куда тебе, мала ещё!».

В руках юная актриса сжимала толстую тетрадь в клеточку: все листы исписаны стихами и репликами. Роль была выучена наизусть, отрепетирована, доведена до мастерства и автоматизма.

Три года мы играли безупречно: я – Снегурочку, а артист заводского клуба дядя Паша – Деда Мороза. Но в этот день все пошло не так. На каких-то радостях Дядя Паша решил выпить. И вкупе с моей температурой это тяжелое амбре грозило испортить детям праздник. Но… елки в садике шли одна за другой – отменить никак нельзя, заменить некем, перенести уже поздно. Я прекрасно понимала, что подвести не имею права. И не подвела.

Не знаю, заметили тогда маленькие зрители, как Снегурочку слегка шатало от температуры, а Деда Мороза от бормотухи. Наверное, нет. Потому что хоть за кулисами нам обоим было весьма скверно, к ребятам мы выходили, собрав все свои силы, в образе. Таково волшебство сцены. Мы преображались, персонажи воплощались – блеск и шелест мишуры, серебристого дождика и сияние елочного убранства творили свою сказочную феерию.

⠀

Я была знакома с этим волшебным миром с пяти лет. Самой первой и ответственной была роль Осени на концерте в детском садике. За ней шли: Весна, Красная Шапочка, ну и Снегурочка – три года подряд.

Мне очень нравился тот заряд, который я получала от благодарных и, надо заметить, очень даже пристрастных зрителей. Ведь детей не обманешь: они либо верят артисту и принимают, либо нет. Меня они принимали, и я была счастлива дарить эмоции, получая взамен детский восторг и радость. Но в этот раз внутри меня зрел протест – проживать искренне роль Снегурочки рядом с пьяным «Дедушкой» я не могла. То ли актёрское мастерство подводило, то ли вместе с температурой обострилось и хроническое чувство справедливости.

Каждый раз, когда дядя Паша брал на руки и кружил очередного зайчика или снежинку, возмущение накаляло меня до такой степени, что могло окончательно растопить образ Снегурочки и выпустить наружу Бабу-ягу. Продолжая на автомате улыбаться, декламировать стихи и водить с хлопушками и гномиками хороводы, я наконец доиграла роль.

– Молодцы! – радостно кружилась вокруг нас заведующая. – Как всегда, на высоте отработали. Устали, наверное? Но ничего, это была последняя ёлка, теперь отдыхайте до нового Нового года, – ей показался дико остроумным этот каламбур, и она засмеялась.

– Нет, дальше без меня, – я отодрала от волос спутанную косу Снегурочки, а заведующая стерла улыбку с удивленного лица.

– В каком смысле, Марин?

– Я больше не буду играть Снегурочку.

– Ну что ты? Ты просто больна и устала. У нас еще столько ролей приготовлено! Вот отдохнешь, подлечишься, тогда и поговорим.

– От этого не лечатся, – буркнула я себе под нос и повернулась к маме. – Что-то мне не хорошо, поможешь переодеться?

Выздоровела я быстро. Отдохнула. Но мнение своё не поменяла. За спиной с болью прорезались крылья характера, а порой пробивались рога и копыта. Решение бросить роль далось нелегко – ломало не по-детски. Я очень любила сцену, игру, вхождение в образ. Но так же сильно презирала неискренность, фальшь и лицемерие.

И дело тут не в дяде Паше, он в целом неплохой человек, добродушный. Ну, подумаешь, выпил. С кем не бывает. Но зачем же перед детским утренником?! А больше всего меня угнетала реакция других взрослых на такой поступок. Замалчивание, уход от ответственности, нежелание высказать, пусть и неприятные, но вразумляющие слова. Ведь это же ваши дети! Кто же будет ограждать их от халатности?

Тогда у меня ещё не хватало правильных слов, чтобы донести до взрослых мысли, они созрели гораздо позже. Все, что я могла сделать в знак протеста, – уйти. И не от этих людей, которых, кстати, любила, отчего на душе было еще сквернее. Я бежала от внутреннего конфликта. От себя. Хоть и не осознавала его еще в полной мере. Зато осознавала другое. Если быть взрослым – значит, всегда носить маску, то лучше уж оставаться ребёнком.

На том треклятом утреннике я дала себе слово – что бы ни случилось, сколько бы ни миновало лет, бороться за право оставаться собой. Быть честной и искренней.

Глава 8. Кошкин дом, или Стальная выдержка поросят

– Девочки, все переоделись, переобулись, проснулись? Тогда встаём к станку в третью позицию и начинаем разминку. И раз, и два, и три, и четыре. Марина, живот втянуть, попу убрать, спину выпрямить. И раз, и два, и три, и четыре. Таня, почему пальцы опять как крюки? Руки должны быть красивые, изящные. Мы ими тоже танцуем. И раз, и два, и три, и четыре. Девочки, помните, вы не у станка на заводе стоите, вы у станка в хореографическом зале. Все движения чёткие и грациозные! И раз, и два, и три, и закончили. Переходим к растяжке.

⠀Сталина Николаевна – очень подходящее имя для учителя хореографа. Все ее ученицы не понаслышке знали, «как закалялась сталь». Дисциплина в классе тоже была железная. При этом никто не ныл и не собирался уходить. Мы любили все эти разминки, растяжки, батманы и шпагаты. И Сталину Николаевну любили, хоть и побаивались немного.

Моя младшая сестрёнка тоже входила в труппу. Дома вместо станка мы растягивались на трубе отопления. Даже зимой: обжигались, но тянули носок.

Репетиции – дважды в неделю. Без опозданий. Без пропусков. Без исключений. Пока наши мамы вязали в коридоре, мы разучивали все новые и новые танцы, ставили целые музыкальные спектакли. Не Бродвей, конечно, но наш «Кошкин дом» собирал полный зал заводского клуба Кургансельмаша. Аншлаг длился все три недели показа – в новогодние каникулы мы давали по несколько спектаклей в день.

Юные балерины изнывали от боли и изнеможения, но держались. Когда нам аплодировали – вся усталость от бесконечных репетиций и прогонов, весь недосып куда-то улетучивались. Хотелось танцевать для зрителя, кружиться ещё и ещё.

⠀В новогоднем спектакле нам с сестрёнкой достались весьма «значительные» роли. Я – третий поросенок справа, она – второй мышонок слева. Там же мы были утёнком и мамой-уткой. Что ж, не примы-балерины, но все равно серьезная нагрузка и ответственность. Если в линии сбивался с ритма хоть один танцор – пусть даже третий справа в заднем ряду – начинался рассинхрон, что было очень заметно. Особенно Сталине Николаевне.

⠀Страх перед грозной балетмейстершей и полным зрительским залом предательски подгибал ноги перед каждым выходом на сцену. Но отрабатывали на износ. Всей труппой мы научились не только виртуозно крутить па. Слаженно и быстро переодеваться в костюмы, бежать из гримерки через весь холл и, едва отдышавшись, вовремя, в такт музыки, выскакивать из-за кулис, выпрямив спину и втянув живот. Ах да, и главное – непременно улыбаться. Работаем, девочки, работаем. И раз, и два, и три, и четыре, и…

Без форс-мажоров, конечно, не обходилось. Нет, движения никто не забывал – они от бесконечных повторов отпечатались на подкорке. Ночью разбуди, станцевали бы все синхронно, как одна. Но случались другие, порой досадные, порой смешные накладки. Разбивали друг о друга локти, оттаптывали ноги. Не специально, конечно, в безудержном припадке шального танца.

А в толстых поросячьих поролоновых масках едва не падали в синхронный обморок. В итоге костюмеры, сжалившись над нами, разрешили наконец не натягивать маски на лица как противогазы, а оставлять на макушках как шапки.

Как-то шестилетней сестренке перед выходом на сцену защемили дверями пальцы – боль адская. А она не пискнула даже, молча прижалась ко мне, глотая слезы. Тишина в зале, спектакль идёт, как тут кричать. Такие вот жертвы во имя искусства.

Всякое бывало. Но неизменными оставались чувства полёта, радости и сплоченного танцевального братства. Где все как одна связаны батманом и присягой верности шпагату.

Увы, верность шпагату я не сохранила и уже не смогу, как раньше, изящно растянуться, поражая своей гибкостью окружающих. Но кое-какие уроки Сталины Николаевны тело и память сберегли. Через всю жизнь пронесла я ее закалку: дисциплину, уважение к чужому времени и труду.

Ну и отдельное спасибо за «попу-живот втянула, спину выпрямила, улыбку надела и пошла». Очень во взрослой жизни пригодилось.

Глава 9. Юра, он же Гена, он же аллигатор

Домой возвращались по ковру осенних листьев, шуршащих на грязной подложке дорожного полотна. Мама молчала. Я же, напротив, шлепала по лужам так возмущённо и думала так громко, что местные собаки скулили в унисон с моим внутренним блюзом. А может, им просто не нравилось, как молочу палкой по всем заборам? Сегодня Мариша была не в состоянии правильно трактовать их лай. Самой выть на луну хотелось.

– Марина, что ты там опять бормочешь себе под нос?

– Мам, скажи, тебя мальчишки дразнили в школе?

– Конечно. Я же в очках!

– Наверное, очень обидно было?

– Обидно, но недолго. Как только сдачу получили, все желание обзываться пропало, – мама даже хихикнула, вспомнив, как девочка-«очкарик» знатно наваляла задире. – Погоди-ка, а почему ты спрашиваешь? – переложила она авоську с продуктами из руки в руку и внимательно на меня взглянула.