Марина Ганфайтер – Мы ждали восемь долгих лет (страница 5)

— Это я. Пожалуйста, скажи, кто в Докучаевске. ДНР?

Она ответила:

— Да, конечно.

— А такие две трубы высокие, на одной шестьдесят два — это что?

— Это флюсо-доломитный комбинат, за городом.

— На Мариупольскую трассу отсюда выбраться можно? Есть ли какая дорога? Чтоб не через город.

— Есть в объезд, но только по полям, вдоль лесопосадки.

— Спасибо тебе, Маша. За всё спасибо! Если живым останусь, позвоню, всё расскажу.

И позвонил, рассказал. Что уехал на своём «газике» за продуктами, а на обратном пути птица ударилась о лобовое стекло, крутануло машину так, что едва руль удержал, съехав в подсолнухи. Выбрался из машины, хотел своих окликнуть, что стояли рядом, в овраге, чтобы помогли подтолкнуть, уже рот раскрыл, но вовремя увидел впереди машину Урал, а около неё солдат в чужой форме. И понял, что окликать некого и надо свою шкуру спасать. До вечера пролежал в подсолнухах, слышал, как разговоры стихли, машина отъехала. Хотел подойти к телам убитых товарищей, но не смог, попрощался издалека и отправился в бега. Кое-как завёл машину, выбрался на дорогу и понёсся, увёртываясь от обстрелов артиллерии, удирая и вновь неожиданно оказываясь перед «врагом». Добрался до знакомого Докучаевска. Телефон ещё работал, позвонил ей, Марии, и благодаря этому жив.

— Сейчас я у своих, — сообщил радостно. — Тут, в Мариуполе, наш Правый сектор. Оклемался, слава богу.

— Да… — подумала Мария, — они для тебя «свои».

Вспоминая потом Дениса, удивлялась себе, как могла она подсказывать что-то тому, для кого Правый сектор «свой» и чья мать чуть ли не подруга Юлии Владимировны, угрожавшей оцепить Донбасс колючей проволокой. У неё не было двадцати четырёх часов по Цвейгу, у неё было около часа, пока они разговаривали в машине и гуляли по Докучаевскому зоопарку, но и этого хватило, чтобы узнать о себе много нового. Ну что ж, она спасла человеческую жизнь. Неприятную, подлую, чуждую ей, но всё же спасла. Может, когда-то ей это зачтётся? Там, вдали, куда все они рано или поздно непременно пожалуют…

А Денис больше не звонил, и жив ли он, она не знает и знать не хочет.

Глава 4. Заминировано!

В мае 2015-го Мария после очередного туристического похода с детьми, где они попали под ливень, заболела. Пришлось отправляться в районную больницу, но лечь в палату наотрез отказалась, поселилась у сестёр, только ходила на процедуры, а уколы делала себе сама.

Тогда же ей и позвонила одна из коллег, которая рассказала об аресте учительницы химии. Приехали в 6 утра на легковом автомобиле и микроавтобусе несколько человек в военной форме, с лицами, закрытыми по самые глаза балаклавами, вывели учительницу с мешком на голове, посадили в автобус и увезли неизвестно куда. Несколько дней никто не знал, кто её арестовал, за что и где держат пенсионерку шестидесяти двух лет. После такой новости нервы у Марии разгулялись, возмущению не было предела, рано или поздно оно должно было во что-то вылиться. Вот и вылилось, на её голову. После процедур в клинике Мария поехала на маршрутке в центр города. Сестра Галя дежурила сутки в ЛОР-отделении, другой сестры, Тани, тоже дома не было. Решив заглянуть в магазин и купить продукты, она направилась через парк в магазин «Кошик». В центре парка на постаменте стоял Ленин.

Кто-то, может, и относился к начавшемуся на Украине ленинопаду скептически, посмеиваясь над происходящим в стране, но в этом несуразном вандализме чувствовалось какое-то массовое сумасшествие, глумление почище плевков в Мону Лизу у Брэдбери[6].

И тут, пересекая центральную аллею, она вдруг увидела чернолицего Ленина в вышиванке и красных шароварах.

— Вот дэбилы! — сказала она громко, чтобы её услышали парни, околачивающиеся неподалёку с довольными наглыми физиономиями. Видимо, это была их работа, а теперь они кайфовали от реакции возмущённых волновахцев.

— Мозгов хватает только на то, чтобы испохабить памятники. Не поколение, а ИБМ. Испорченный биологический материал.

Последнюю фразу молодёжь, видимо, не поняла, потому что ироническая улыбка с лиц исчезла, а может, и поняла, так как губы сжались крепче…

С другой стороны от памятника, на скамейке и около неё, расположились с автоматами человек шесть из укроповского патруля. Они в последние месяцы наводнили город, куда ни сунься — везде трезубые вояки.

Наверное, в другой раз она бы плюнула и прошла мимо, но сейчас её просто несло на раздутых парусах. Заглянув в магазин, купила альбом для рисования и толстый чёрный маркер, вырвала двойной листок и большими буквами написала: «Заминировано! (для дэбилов, красящих памятники)». Потом взяла этот лист, поднялась по ступенькам к Ильичу и водрузила на постамент, стараясь, чтобы его не снесло ветром. Развернулась и ушла. Не оглядываясь.

Добраться до магазина не успела, около детской игровой площадки её догнал военный с альбомным листом в руках.

— Подождите! — крикнул, как крякнул. Она остановилась и спокойно взглянула на него.

— Это вы сделали? — спросил, тыча ей в лицо альбомный лист.

— Это я сделала, — подтвердила она.

И тут началось. К ней подскочили ещё четверо, потребовали документы. Она достала из рюкзака паспорт, передала первому, самому ретивому из них. Как потом выяснилось, он был сотрудником СБУ. Рюкзак её в руки они не взяли, побоялись, а заставили положить в сторону. Она прислонила его к дереву и ждала, что будет дальше. Всё тот же, что первым её догнал, сказал жёстко:

— «Заминировано» — это терроризм. Мы сейчас вызовем оцепление и всё вокруг проверим. У вас есть взрывчатка?

Она покачала головой.

— Покажите, что у вас в рюкзаке.

Её заставили открыть рюкзак и медленно достать из него содержимое. Но что она могла достать? Кошелёк, телефон, купленный маркер, больничную карточку и бабушкину икону Божьей Матери. Старую, деревянную, с уже местами стёртым ликом. Её Мария всегда брала с собой, чувствуя себя с нею в безопасности. Увидев, что ничего подозрительного нет, всё тот же начавший разговор эсбеушник спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Потому что возмущена бездействием районной военной администрации. Почему у вас под носом творят такие безобразия? Это не хулиганство — это вандализм. Любой памятник является народным достоянием, потому что эти памятники ставятся на народные деньги. Для волновахцев он дорог.

— Вы что, член коммунистической партии?

— Нет, я не член никакой партии, но я здесь живу и не хочу, чтобы какое-то мудачьё хозяйничало в моём городе.

Ей назвали статью и срок, на которые тянет выходка; получалось, что сидеть Марии 11–12 лет. Поинтересовались, где она работает. Слово «школа» заставило эсбеушника подпрыгнуть и ещё яростнее продолжить допрос. Видимо, он был в курсе ареста учительницы химии из этой же школы. Получался целый заговор, гнездо сепаратизма. Тут уж попахивало наградой за раскрытие преступления.

За это время к ним несколько раз подходили трое из патруля, один из них чем-то напоминал дэнээровца: в пятнистой бандане, с лихо распахнутым воротом и подвернутыми до локтей рукавами рубашки, он с тревогой поглядывал на неё. Не удержавшись, пока её стражники отошли в сторону и звонили в СБУ, вызывая за нею машину, он подошёл поближе и сказал почти дружески:

— Ну, что ж вы так? Да лучше бы матом написали, а то «заминировано». Думаете, нам это нравится? Вас же посадят, и разбираться никто не станет. Вишь, как выслужиться хочет…

Неожиданное сочувствие со стороны патрульного и удивило Марию, и успокоило. Почему-то она после его слов стала ещё более невозмутимой.

Сколько ни звонили вояки — машина не ехала, что-то там у них такое случилось чепэшное. Звонивший уже начал материться и орать кому-то:

— Я что тут, до вечера буду торчать?

Прошло уже почти два часа, как Марию задержали. Сначала она стояла в стороне от них, потом её посадили на боковую скамейку детской площадки. Подошла собака, обнюхала её ноги и почему-то улеглась рядом. Мария улыбнулась и погладила её. Эта улыбка взбесила и так уже выведенного из себя эсбеушника, и он гаркнул, подскочив к ней:

— Чего улыбаетесь? Весело вам! Сидеть будешь, сепарка! — перешёл он на «ты».

Псу это не понравилось, и он предупредительно зарычал.

— Ничего страшного, посижу, — ответила Мария. — Я всё равно права. Вместо того, чтобы найти и наказать бандюг, которые у вас тут под носом всем распоряжаются, вы занимаетесь чёрт знает чем.

Трудно описать, что она чувствовала. При внешнем полном отсутствии волнения внутри было почему-то так же спокойно, одна только мысль тревожила её: что будет с мамой? Конечно, сёстры её не оставят, но живой свою мать она вряд ли уже увидит… Но об этом лучше не думать, — решила Мария.

Наверное, больше всего военных смутило её поведение: не оправдывалась, а стояла на своём, не извинялась, не просила её отпустить, а сидела себе на скамейке и ждала, гладила собаку, прислушивалась к пению птиц в парке, даже на небо иногда поглядывала, закинув вверх голову…

Машина СБУ так и не приехала, а подкатил и припарковался на обочине полицейский автомобиль, именно к нему и повёл Марию эсбеушник, буркнув:

— Разбирайтесь с нею сами.

Ей даже показалось, что он при этом облегчённо вздохнул.

В машине сидели двое: высокий стройный светловолосый парень, второй был полнее, крепко сбитый, с чёрными, немного навыкате глазами; оба не старше тридцати лет. Когда она объяснила, за что её задержали, высокий (Саша, как он потом назвался) рассмеялся, а узнав, что она ещё и учительница, хлопнул себя по коленям и затрясся от смеха: