Марина Ганфайтер – Мы ждали восемь долгих лет (страница 4)

— Извините, пожалуйста, — наконец начал он, — что навязываюсь, но здесь не с кем даже поговорить, всё чужое, враждебное. Задыхаюсь просто… Если я попрошу у вас номер телефона, вы не откажете мне? Сможете дать? Я не буду надоедать вам звонками, просто пару раз позвоню. Ведь ничего же такого нет в моей просьбе?..

Не понятно почему, но ей стало совестно отказать этому горе-бойцу, и она продиктовала ему свой номер телефона. Глаза его благодарно вспыхнули, и он торопливо ввёл его в свои контакты.

Придя домой, Мария ещё раз прокрутила эту сцену и ахнула: как же так? Зачем? Для чего она дала ему номер телефона? И о чём она с ним будет говорить? От кого-то она слышала, что под Староигнатьевкой окопались айдаровцы, слава о жестокости которых уже тогда начинала греметь. Но не похож он был, этот тип с руками интеллигента, на садиста, уголовника. Поговаривали, что в «Айдар» принимали всё местное отребье: наркоманов, бывших заключённых и даже ныне сидящих, предлагая им, так сказать, выйти на свободу и искупить свою вину кровью. Те соглашались сразу. Что лучше: в камере сидеть, баланду жрать или вновь почувствовать себя человеком? Бери, что хочешь, грабь сепаров, убивай — и не наказание тебе за это, а награда. Сколько такой шушеры набрали тогда в Мариуполе! Освободили зону. Может, и этот из таких?

Он позвонил ей на следующий день, вечером, представился Денисом, сказал, что сам из Днепропетровска, и начал рассказывать, как они там воюют, назвал номер бригады, фамилию командира, какая у них есть техника. Короче, выложил всё лучше любого «языка» и добровольно. Вся служба их — по его словам — заключалась в рытье окопов и наблюдении из лесопосадки за трассой Донецк — Новоазовск. По этой дороге раньше ездили машины с курортниками к морю. Потом начал рассказывать о себе, «давить на жалость». Она слушала, не перебивая и ни о чём не выспрашивая, пыталась понять, что из поведанного правда, а что — обычный солдатский трёп.

Он в прошлом врач. Женат, детей нет. Узнав об онкологии мужа, жена тут же развелась и ушла, забрав его квартиру. Живёт он у матери. Мать в партии «Батьківщина» не последний человек, близко знакома с её лидером Юлией Тимощенко, ярая патриотка Украины. А у него после химиотерапии депрессия и полная безнадёга во всём. Какой-то идиот — врач посоветовал ему резко переменить жизнь, встряхнуться, добавить адреналина. Вот он и добавил: записался в добровольцы ВСУ. Теперь жалеет, потому что понял: АТО не для него.

Из всей автобиографии, мастерски преподнесённой, она, пожалуй, поверила только в одно: что мать его знакома с этой стервой — дамой с косой, та тоже из днепропетровских. Да и Ярош из того же осиного гнезда. Свилось же такое на их благодатной земле! Откуда и черпали они, жители восточной Украины, этот нацистский дух?

Два дня звонков от него не было, и она уже стала забывать о своём телефонном собеседнике. Был выходной, собралась в Докучаевск, где жила одна из её двоюродных сестёр. Надо было получить в банкомате деньги, продуктами на неделю запастись. А ещё она заглядывала в зоопарк рядом с городской больницей. Зверей там было очень много, клетки и вольеры просторные, с красивыми деревянными домиками для постояльцев. А ещё пруд, через который был переброшен изогнутый мостик с коваными перилами, и плавали в пруду чёрные лебеди. Жил в этом зооуголке и молодой лис по кличке Люк. Жил один, никак не могли подыскать ему пару. Увидев однажды грустную лисью мордочку, Мария с тех пор всякий раз, когда приезжала в Докучаевск, наведывалась сюда и привозила своему любимцу жареные семечки. Увидев её и тотчас узнав, он крутился у ограды и выпрашивал любимое лакомство.

Вот и сейчас, собираясь в дорогу, приготовила для лиса пакетик «Егоровских» семечек. И тут раздался звонок. Снова он, Денис. Спросил, чем она занимается, и она ответила, что собирается в Докучаевск.

— А там кто сейчас? Ополченцы? Или никого нет?

— Пока никого, но скоро будут наши, — уверенно сказала она. На слово «наши» Денис не отреагировал.

До прихода автобуса оставалось минут десять. Мария стояла на остановке и разговаривала с кем-то из попутчиков, когда рядом взвизгнула тормозами и остановилась машина. За рулём сидел Денис. Не в военной форме, а в гражданском. Джинсы, чёрная футболка, кроссовки, солнцезащитные очки. Совсем другой человек. Машина эта, как подумала Мария, была отжата военными у кого-то из местных.

— Садитесь, подброшу, — предложил он, открыв дверцу.

Незаметно для себя, даже не осознав, что делает, она села на переднее сиденье. Машина рванула с места. Он ехал и рассказывал о каких-то своих товарищах, с которыми служил. Как она поняла, все они были моложе него, мальчишки ещё. Бегали из лесопосадки в село, искали самогон, потому что в магазине спиртное солдатам не продавали. А ещё пытались знакомиться с девчатами, но те их сторонились, лишь единицы соглашались посидеть с ними где-нибудь на природе.

— Не любят нас ваши, — вздыхал он.

— А вы тоже пьёте самогон, как они? — поинтересовалась Мария.

Он покачал головой:

— Мне нельзя. Если, конечно, жить хочу.

И предложил перейти на «ты».

Пока Мария была у сестры, Денис прошёлся по магазинам, по рынку, встретил её уже с пакетом в руках. Потом они поехали в зоопарк проведать Люка. Мария познакомила его с лисом. Они стояли у клетки и наблюдали, как тот аккуратно, языком подбирал рассыпанные семечки, грыз и, отфыркиваясь, сплёвывал шелуху. Денис ему не понравился, он даже поскрипел обнажёнными зубами в его сторону.

В пакете у Дениса оказались пластиковая коробка, наполненная салатом «Оливье», ножки курицы — гриль, два куска Киевского торта и бутылка лимонада. Он предложил где-то присесть и перекусить. Но Мария отказалась, спешила домой, и Денис повёз купленное сослуживцам, еще и похвастался кому-то по телефону:

— Прикинь, везу вам салат Оливье.

На другом конце беспроводной линии отозвался довольным тоном чей-то грубый голос.

Больше она Дениса не видела, но он ей еще звонил. Это были последние мирные дни в Донбассе, после которых нагрянула «война». Их бригаду перебросили под Иловайск. Наши пошли в наступление. Он позвонил оттуда только раз. Попрощаться. Сказал:

— Тут такое, что и рассказывать не хочется. Не надо тебе этого знать.

Был еще один звонок, но об этом чуть позже.

Об Иловайском котле тогда уже ползли первые слухи. Все знали, что несколько тысяч украинских солдат брошены своим командованием, окружены, и пощады им не будет. Их жалели, как жалеют каждого человека, но знали, что иначе нельзя. Тут или ты, или тебя.

Мрачными тогда разъезжали укры, в магазинах покупали сигареты, продукты, воду, почти не разговаривали, волками смотрели на жителей посёлка. И побаивались, потому что знали: мы ждём своих. Да, мы на вражеской территории; да, мы вынуждены терпеть и как-то жить, но веру у нас никто не мог отнять. Мы верили и ждали, а они знали об этом и ненавидели нас. Нам тогда казалось, что освобождение наше близко. Украинская армия ещё малочисленна, в ней много сочувствующих нам. ВСУ уйдут, стоит только всерьёз за них взяться, стоит только ополченцам двинуться в нашу сторону. И Марьинка будет потом с боями освобождена, и из Мариуполя укры уйдут без боя, не дожидаясь прихода наших, уйдут, оставив город пустым, и знамя, наше выстраданное знамя Республики, тоже будет кем-то поднято над одним из зданий. Но кто-то одним мановением руки всё остановит, заставит вернуть нацистам Марьинку, несмотря на большие жертвы при её взятии, оставить Мариуполь, позволит врагам опять занять наши города, вернуться и расправиться с нами. Удивительно, но ополченцев заставляли покидать именно те города, где находились заводы Рината Ахметова, а Волноваха нужна была олигарху как узловая станция, через которую шли железнодорожные составы из Мариуполя и в Мариуполь. Но надежда нас никогда не покидала, мы жили ею и не знали, что впереди у нас долгие восемь лет, восемь лет страха, унижения, отчаяния.

А тогда, в 2014-ом, через посёлок ползли вереницей со стороны Староигнатьевки военные машины. Бойцов в них не было, топливо они не везли, орудия не тащили. Странные были машины, крытые, наглухо законопаченные; обычно они пролетали мимо, даже не останавливаясь. Это позже мы узнаем, что таковым был приказ: не останавливаться. И в машинах этих везли то, что осталось от украинских боевых частей, что удалось вырвать из Иловайского котла — мёртвых и умирающих. Умирающие лежали вперемешку с уже остывшими трупами. И машин таких было множество.

Один из водителей, худой парнишка в майке, не выдержал и остановился. Жара стояла под сорок, в кабине парилка, побежал солдатик, не снёсший жажды, в магазин через дорогу за бутылкой холодной воды. Купив, опрометью кинулся обратно, вскочил в раскалённую кабину, и понеслась машина дальше. В этот момент Мария подходила к площади. Там, где только что стояла машина, прямо на асфальт натекло несколько маленьких луж. Алых. Кровь, пробравшись сквозь днище машины, за несколько минут окропила асфальт. На глазах Марии пятна из кровавых превращались в коричневые, словно это и не кровь вовсе. Как у Цоя: через час она просто земля…

Спустя пару дней ожил телефон, и на экране всплыло имя «Денис». Она нажала кнопку соединения. Голос у него был осипшим, явно испуганным, нервным, произнёс он, как-то тяжело дыша: