Марина Федагина – Тонкая нить (страница 2)

Одиннадцать лет назад.

Катя читала медленно. Цифры плавали перед глазами. 2013 год — тогда не смогли определить причину. Просто: сердечная недостаточность.

— В её роду умирали дети, — сказал мужчина. Голос был тише, но в нём прорвалось что-то ещё. — Сестра матери. Две дочери другой сестры. Все в разном возрасте. У всех причина сердечная недостаточность.

Женщина ещё ниже опустила голову.

— Бабка говорила, что в роду проклятие, — мужчина усмехнулся. Звук был сухим, без радости. — Говорила, что в девятнадцатом веке какая-то прабабка пошла против церкви. Или против мужа. Не помню уже. — Он махнул рукой. — В общем, наказание на род. Женщины рожают, дети умирают. Нить обрывается.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холод.

Нить.

Она отложила документы. Посмотрела на мужчину.

— Вы не верите в проклятия?

— Нет. — Он ответил слишком быстро. — Это всё... бабкины сказки. Мы пришли к вам за наукой.

Но Катя видела: он не до конца уверен. Одиннадцать лет без ответа и любая сказка начинает казаться правдой.

Она повернулась к женщине.

— А вы?

Женщина подняла глаза. В них было что-то такое, от чего у Кати сжалось сердце.

— Я не знаю, — голос был тихим, почти шёпотом. — Когда теряешь ребёнка... начинаешь верить во всё. И в проклятия тоже.

Пауза повисла в воздухе. Тяжёлая, густая.

Катя чувствовала это. ВЧЛ-рецепторы ловили каждый оттенок. Вина. Страх. Одиннадцать лет жизни с мыслью: «Это я. Это моя кровь. Это моё наказание».

— Митохондрии, — сказала Катя тихо.

Мужчина наклонился вперёд.

— Что?

— Третий генетик был прав. Это может быть митохондриальная патология. Передаётся только от матери. Поэтому в вашем роду умирали только дети женщин. Не мужчин.

Она видела, как женщина побледнела. Как пальцы снова сжали сумку.

— Это... проклятие? — спросила она.

— Нет. — Катя говорила твёрдо. — Это наука. Митохондрии — это не магия. Это клеточные структуры. Они ломаются. Это случается. И это не наказание.

Слово «наказание» повисло в воздухе.

Женщина выдохнула. Впервые за всю консультацию. Словно кто-то снял с неё груз, который она несла одиннадцать лет.

Мужчина молчал. Смотрел на жену.

— Мы хотим ребёнка, — сказал он. Голос был другим. Тише. — Скажите, какие риски.

Катя читала документы ещё раз. Цифры плавали перед глазами. Гетероплазмия — если подтвердится — это лотерея. Каждая яйцеклетка несёт свой процент. Можно получить 20%. Можно 90%. Предсказать нельзя.

Она подняла голову. Посмотрела на мужчину.

— Вы понимаете, что гарантировать здорового ребёнка я не могу?

Молчание.

Мужчина сжал челюсти. Катя видела, как ходят желваки. Он не привык слышать «не могу». Он пришёл за решением. За волшебной таблеткой.

— Но вы же специалист, — в голосе прорвалось раздражение. — Вы должны знать.

— Я знаю, что митохондрии передаются от матери. Я знаю, что риск есть всегда. Я знаю, что у вашей жены в роду были смерти. — Катя говорила ровно, без эмоций. — Но я не знаю, какой процент мутации будет в конкретной яйцеклетке. Никто не знает.

Пауза повисла в воздухе. Мужчина молчал. Впервые с тех пор, как вошёл.

Катя повернулась к женщине.

Ей было трудно смотреть в глаза. ВЧЛ-рефлекторное желание отвести взгляд, защититься, не брать чужую боль. Но она понимала: только так. Только через контакт. Только прямо.

Она наклонилась вперёд. Через стол. Через барьер.

— Вы готовы к риску?

Женщина подняла глаза.

— Вы понимаете, что есть только маленький процент того, что ваш ребёнок будет здоров?

Тишина.

Мужчина смотрел на жену. Катя смотрела на жену.

— Я не хочу, чтобы мой ребёнок мучался.

Голос был тихим. Но твёрдым. Без дрожи.

Катя почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Это не страх был. Защита. Материнская. Та, что сильнее вины. Сильнее горя. Сильнее одиннадцати лет молчания. Сильнее проклятий.

Она перевела взгляд на мужчину.

— Что вы будете делать, если ребёнок родится больным?

Вопрос повис в воздухе.

Мужчина открыл рот. Закрыл. Посмотрел на жену в ожидании ответа. Впервые за всю консультацию. Впервые, кажется, за все одиннадцать лет.

Катя видела, как в его взгляде что-то изменилось. Уверенность, с которой он вошёл. Давление, с которым он говорил. Всё это рассыпалось в одну секунду.

Он не знал ответа.

— Я назначу вам анализы, — Катя откинулась на спинку кресла. Усталость накрыла волной. — Но сначала нужно понять, с чем мы работаем.

Она взяла ручку. Написала направления. Рука двигалась механически, буквы плыли.

— ЭКО, — сказала она, не поднимая глаз. — Получим несколько яйцеклеток. В каждой — свой процент мутации. Это лотерея. Одна может иметь восемьдесят процентов, другая — пятнадцать.

Катя подняла голову. Посмотрела на женщину.

— Мы сделаем биопсию. Измерим гетероплазмию. Выберем те, где процент мутации ниже порога. Обычно — меньше восемнадцати-двадцати. Только их подсадим.

Пауза.

— Но я должна сказать вам правду. — Голос Кати был ровным, без прикрас. — В вашем возрасте яйцеклеток будет немного. Может быть, одна-две подойдут. Может, ни одной. Я не могу гарантировать, что вообще получится найти здоровую.

Мужчина подался вперёд.

— А если не получится?

Катя посмотрела ему в глаза.

— Тогда будем думать дальше. Донорские яйцеклетки. Или... — она не закончила.

Или принять, что второго ребёнка не будет.