Марина Эльденберт – Моя по волчьим законам (страница 4)

Что? Что?!

— Я не собираюсь участвовать в ваших аукционах! — рыкнула я. Этот голос во мне просыпался вместе с природой имани, на которую во многом и велись вервольфы, и сейчас Шимлан уже знакомым мне пружинящим движением поднялся.

— Убери всех с этажа, — приказал он. — Нам здесь не нужны неприятности.

Охранник дернулся было к нам, но напоролся на взгляд альфы, лицо его исказила судорога боли.

— Я сказал: убери всех, — прорычал вервольф, и Павел вышел. Пожалуй, слишком поспешно, напоследок втянув носом воздух. Шимлан приблизился ко мне, схватил за плечо и подтащил к неплотно прикрытой двери.

— Смотри, птичка.

Из-за дверей выглядывали вервольфы. Кого-то выводили, кто-то выходил сам. Звериное мускусное возбуждение пропитало воздух, и всего его нити тянулись ко мне. Вервольфы останавливались, рычали на Павла и других охранников, смотрели в сторону ложи Шимлана. Клянусь, я понятия не имела, что действую так… то есть я читала о проявлениях имани в книге Шарлин Экрот, но никогда не видела это вживую.

Наконец этаж опустел, и Шимлан прислонился к стене, сунув руки в карманы дорогущих брюк дорогущего костюма.

— Я сделаю на тебе состояние, — усмехнулся он. — Целое состояние.

— Я пришла, чтобы найти мать! — выкрикнула я. — Натали Монро! Ты что-нибудь о ней знаешь?

Одно движение — и альфа снова оказался рядом со мной. Пальцы вновь сдавили мою шею, но на этот раз мягко.

— Даже если бы знал, — вкрадчиво произнес он, рычащие нотки в его голосе полоснули кожу когтями, — за такую информацию надо платить.

— У меня есть деньги, я заплачу!

Он неожиданно расхохотался, а еще одно молниеносное движение стоило мне слишком дорого. В шею вошла игла, реальность перед глазами начала расплываться. Я соскользнула в его руки под свистящий шепот альфы:

— Конечно заплатишь, птичка. Конечно заплатишь.

И аккомпанемент собственной мысли: «Прости мама… я тебя подвела».

Глава 2

Мишель Монро

Мужской голос. Он выдергивает меня из сна. В нашей маленькой семье он может принадлежать только папе. Папа должен был вернуться через неделю, но, наверное, приехал раньше, чтобы порадовать нас. Это лучший подарок из тех, что он привозит со своих вахт.

Несмотря на то что за окном глубокая ночь, я вскакиваю с постели и шлепаю босыми ногами по холодному полу. Несусь вниз, как делала это множество раз, но замираю на последней ступеньке внизу. Смотрю широко раскрытыми глазами на незнакомца.

Он ничем не похож на папу: папа одного роста с мамой, он сутулится и носит очки, а этот огромный, как медведь, черные волосы, густая борода и безжалостные глаза. В гостиной приглушенный свет, поэтому я не могу рассмотреть их цвет, когда он поднимает взгляд на меня. Я сжимаю плюшевого зайца, словно мягкий искусственный мех способен меня защитить от чужой ярости. Я сплю с зайкой с тех пор, как папа привез мне его, когда мне было три. Недавно мне исполнилось шесть, но я не могу расстаться с любимой игрушкой. Мама говорит, что это не нужно, что зайка защищает меня от кошмаров. Может, незнакомец в нашем маленьком доме просто кошмар?

— Я еще раз повторяю, — говорит мама, — я не пойду с вами, кем бы вы ни были!

Ее голос дрожит. Я никогда не слышала, чтобы ее голос так дрожал. Она волнуется даже больше, чем в тот день на озере, когда мальчишки столкнули меня в воду, и оказалось, что я не умею плавать. Мама тогда вся дрожала и плакала, когда меня вытащили на берег. Она не хотела признаваться, но я знаю, что она в тот день испугалась.

Сейчас она тоже боится. Сильно.

Но мама держится, пока не замечает меня.

— Мишель! Что ты здесь делаешь?! Немедленно иди в свою комнату!

Мои глаза наполняются слезами: мама никогда на меня не кричит. Она всегда со мной ласковая и нежная, даже когда злится.

— Мамочка, — ною я.

— Иди и не спорь!

— Милая девочка, — произносит страшный мужчина. — Будет жаль, если с ней что-то случится.

— Мишель! — мама рычит, как пойманный в капкан зверь, а потом бросается ко мне и толкает в сторону кухни. Там черный ход, и мы выскальзываем из дома, бежим сначала по заднему двору, а после через калитку в лес. Я слышу звук ее торопливых шагов. Мне страшно, я захлебываюсь слезами, и единственный якорь, который меня держит — мамина ладонь.

Рывок — и я не чувствую ладонь. Я не чувствую мамино прикосновение.

Оглядываюсь и понимаю, что ее схватили. Тот страшный мужчина: он тащит ее обратно к дому. И не только он, я вижу других людей, которые у меня на глазах превращаются в чудовищ. Они огромные, мохнатые тела и желтые пугающие глаза. Когда они двигаются ко мне, я начинаю визжать так, что у меня самой закладывает уши.

— Мишель! — кричит мама. — Беги! Прячься!

Я срываюсь с места и бегу. Бегу в чащу леса, задыхаюсь, мое маленькое сердце бьется в груди так сильно, словно готовится ее покинуть. От ужаса.

Бегу и, споткнувшись, падаю в рыхлую от недавних дождей землю. А за моей спиной чудовища…

Я вынырнула из своего знакомого кошмара и попыталась сесть. Голова болела так, словно мы с соседками прикончили весь бар в клубе, а в горле образовалась пустыня. С моих губ тут же сорвался не то стон, не то хрип. Кажется, голос совсем пропал, и даже мысли казались мне громкими. Попытка открыть глаза привела к тому, что меня начало мутить. Но в моем желудке со вчера даже глотка пива не было, так что блевать мне нечем.

И почему я решила, что это было вчера?

Я сделала глубокий вдох-выдох и предприняла новую попытку соскрестись с того, на чем я лежала. Проморгавшись, я поняла, что нахожусь не в сыром подземелье, а на нормальной кровати в гостиничном номере. Вернее, в комнате, очень похожей на гостиничный номер: здесь не было окон, а единственным источником света был бра на стене. Может, я была неправа насчет подземелья? Потому что эта безликая комната могла находиться где угодно: как в подвале, так и на большой высоте.

Кроме кровати здесь было кресло, подвесные тумбочки, большой телевизор на стене, столик, дверь в ванную. За углом виднелась еще одна дверь, и когда я поднялась с кровати, смогла убедиться в том, что она заперта. Зеркало подсказало, что выгляжу я отвратно, а синяки на шее — что все случившееся мне не приснилось.

Встреча с Шимланом, его слова проявлялись в моей памяти словно старая кинопленка. Часть я помнила, а часть будто окончательно стерла гадость в моей крови, которую он мне вколол и от которой меня шатало из стороны в сторону.

Он сказал, что продаст меня на торгах.

Маму тоже… продали? Украли и продали! А меня даже похищать не пришлось. То-то он радовался, что я пришла к нему сама!

Дерьмо!

Говорил Венс не соваться в это одной. Говорил, что одной мне не справиться. Но я была одна. Единственная, кому небезразлична судьба мамы. Полиция ничего не нашла, дело закрыли: те, кто ее забрал, не оставляли следов. Поэтому мы с папой искали собственными силами. Он умер за несколько месяцев до того, как я вышла на шакалов. В день его смерти я поклялась ему, что не оставлю поиски. Узнаю, что с ней случилось. Освобожу ее, если она пленница.

А теперь все зря? Я повторю ее судьбу?

Мой взгляд упал на кресло, и я увидела свою сумку. Доковыляла, схватила ее, но, конечно же, не обнаружила там антиген.

— Бесы, — простонала я и вся подобралась, когда открылась входная дверь.

— Привет!

Никого страшного за дверью не оказалось. Вошедшая девушка в мини-юбке, коротком черном топе и колготках в сетку несла поднос с едой. Ее длинные светлые волосы были стянуты в высокий хвост, алая помада и черная густая подводка придавали хорошенькому лицу агрессивности.

— Прежде чем ты совершишь глупость, — сказала она, когда я шагнула к ней, — хочу предупредить, что за этой дверью злые волки. Очень, очень много злых волков, поэтому…

Она не договорила, но мне хватило. Шимлан наверняка запретил ко мне прикасаться: если он хочет продать меня на аукционе, значит, я должна оставаться девственницей. Тем не менее я прекрасно знала, как имани действует на вервольфов и вероятность того, что кому-то из молодняка сорвет крышу несмотря на приказ альфы, несмотря на опасность клятвы, способной убить — очень и очень велика.

Да, я в свое время изучила про этих зверей все и знала, как действует клятва, данная альфе: она нерушима физически. Если кто-то захочет предать, пойти против главы стаи, поставить под сомнение его слово или приказ, ему будет очень больно. Или смертельно больно. В зависимости от нарушения.

От бессилия захотелось выругаться, и в первую очередь обозвать последними словами себя, но… я действительно отчаялась. Мы с отцом тратили все деньги на детективов по всему миру и, когда нас привели к шакалам, полиция снова отказалась реагировать. Триция — удивительная страна. Наши стражи порядка станут заморачиваться, если только под окнами кого-то в открытую убивают. Спасать женщину, похищенную зверьем — нет, это не к нашему государству. Зато если кто-то не доплатил три пейля* в налоговую казну — за вами уже выехали.

Мой отец был ученым, исследователем. Он всю свою жизнь посвятил изучению аномальных зон во всех уголках мира, возможно, их воздействие в итоге его и убило. Когда у него обнаружили смертельную болезнь, врачи однозначно называли причиной именно его работу.

До того, как мама исчезла, он работал много. После того… еще больше. Я была предоставлена самой себе. По какой-то причине звери меня не забрали вместе с ней, и я до сих пор не знала, что отвело волков от меня. Им не составило бы труда догнать меня даже сейчас, в два счета, что уж говорить о маленькой девочке. Той ночью я потеряла сознание, а очнулась в холодном лесу.