Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 41)
— Нэ пайдет! — наконец рявкнул князь и разрубил воздух ребром ладони.
— Пойдет! — Ожогин пристукнул кулаком по столу.
— Нэ пайдет! Я родину задешево нэ прадаю!
— Помилуйте, князь, ваша родина — Тифлис, насколько мне известно. Вы здесь максимум года три.
Князь вскочил. Глаза провернулись в орбитах. Рука схватилась за кинжал.
— Нэ пайдет! — взревел князь на всю округу. — Здэс Грыбаэдав хадыл! Шалапын пад акно пэл! Мой цена и — бэз слов!
— Ладно! Бог с вами! Согласен! Уговорили! — вдруг сказал Ожогин. Князь замер в изумлении. — Моя цена… — князь открыл рот, — …и главная роль в моей первой фильме.
Князь икнул, поперхнулся, закашлялся. Глаза выкатились из орбит. Лицо побагровело. Он выхватил из ножен кинжал, замахнулся и со всей силы воткнул его в деревянную столешницу.
— Что?! Фылма?! Я — кназ, я нэ прэдставлаю! — он упал на стул. — Что за рол? Гавары!
Ожогин понял, что выиграл. Следовало немедленно придумать князю роль.
— Вы, князь, аристократ. — Князь кивнул. — Красавец. — Князь подкрутил ус. — Вам следует играть героев благородных кровей. Вы читали произведение господина Сабатини «Одиссея капитана Блада»? — На лице князя появилось удивленное выражение. — Вижу, вижу, что читали. Будете капитаном Бладом. Защитником несчастных и обездоленных. — Князь приосанился. — Построим шхуны. Снимать станем прямо в море. — Ожогин повел рукой в сторону моря. Князь завороженно следил за движением его руки. — Умеете брать корабли на абордаж? Вижу, вижу, что умеете. А с разбойниками драться? Вот и хорошо. Ямайский ром привезем настоящий. Шпаги. Девушку красивую, актерку. Будете с ней целоваться. И завтра прошу вас, князь, к одиннадцати в нотариальную контору. Не опаздывайте, ради бога. Серьгу вам в ухо вденем. Повязку черную — через глаз. И шрам через всю щеку мои гримеры соорудят вам в лучшем виде. Так до завтра? Всего хорошего, князь!
— А… — привстал было князь.
— Сидите, сидите. И главное — хорошенько учите роль!
Ожогин выбежал на улицу, оставив князя сидеть с выпученными глазами.
Чардынин ждал его в авто.
— Ну что?
— Князь готов. А теперь — плавать и пить наконец твой чай.
Его словно распирал веселящий газ. Все действительно получалось само собой. Что за галиматью он нес князю про шпаги и шрамы? Ожогин потер руки и засмеялся.
Прошло несколько недель, и в урочище зазвенели пилы, застучали молотки, зазвучали голоса рабочих. Молодой архитектор, бывший владелец Суук-Су, оказался дельным малым. Присоветовал, к примеру, громоздких павильонов не строить. Делать легкие деревянные выгородки, а сверху, на случай дождя, натягивать брезентовый тент. Утверждал, что именно так делали в Холливуде. Ожогин послушался и остался доволен: это сильно удешевило строительство. Под зимние павильоны решили приспособить дворец и помещичьи дома. Задние комнаты дворца, где раньше помещалась прислуга, были отданы под контору. Там распоряжался вечный студент Петя Трофимов, исполняющий теперь секретарские обязанности. Бегал с кипами бумаг, командовал телеграфистом, который явился провести телефонную линию, вел переговоры об аренде лошадей и авто, молодецким баском покрикивал на единственную помощницу — испуганную барышню с «ремингтоном», которая смотрела на него влюбленными глазами.
Чардынин следил за выгрузкой и размещением оборудования и реквизита, что пришли малой скоростью из Москвы, ругался с рабочими, то и дело сам хватался за пилу и молоток. Ожогин бродил по паркам, обследовал территорию. Натурные съемки можно было начинать хоть сейчас. Быстрые мелкие речушки, прыгающие по камням, лощины, поляны, тенистые аллеи, мостики с витыми чугунными перилами, беседки, балюстрады, заросшие травой мраморные ступени, бегущие к воде… Все просилось на экран.
В своих блужданиях Ожогин набрел как-то на крошечный домишко в китайском стиле. Вошел. Несколько комнаток. Везде — запустение. Под павильон использовать нельзя — тесно, ни свет, ни камеру не поставишь. А жаль. Домик прелестный. Он вспомнил о Збышеке Манском, о его опытах с механическими букашками и мечте снять их на пленку — сделать мультипликационную фильму, как говорил Манский. А что, здесь ему с его зоопарком будет неплохо.
Ожогин нашел в конторе Петю.
— Вот что, милый, надо бы разыскать в Москве одного человека. Збигнев Манский зовут. Поляк. Когда найдешь, пошли ему депешу от моего имени. Пусть приезжает. И деньги вышли — Василий Петрович распорядится. А то ему, верно, и башмаков-то купить не на что, не то что доехать.
Иногда они с Чардыниным выезжали в Симферополь, в местный театрик, в маленькие пыльные крымские городки, где бродячие труппы давали неуклюжие представления, ходили в ялтинский городской парк, где на летней эстраде самодеятельные актеры разыгрывали пиесы собственного изготовления. Искали лица. Походы эти начались, когда Чардынин однажды сказал упавшим голосом:
— А знаешь, Саша, столичные-то актеры к нам не поедут.
— Поедут, — отрезал Ожогин и тут же усомнился в своих словах. — А не поедут, так здесь найдем.
Нашли пока немного. Героиню — удивительной красоты девушку, с точеным мраморным лицом и фиолетовыми глазами, похожими на полураскрытые морские раковины. И героя — бывшего студента, пытавшегося на дачном спектакле изображать Ромео, паренька с несколько простецким, но открытым лицом и белоснежной улыбкой.
В конце июня, душным влажным пасмурным вечером, когда Ожогин с Чардыниным сидели за чаем на террасе, послышался шорох шин по гравию подъездной аллеи, два раза квакнул клаксон и тут же раздался громкий недовольный голос:
— Туда неси, черт неповоротливый! Во флигель! Да не урони!
Ожогин с Чардыниным переглянулись.
— Хозяйка! — шепнул Ожогин.
А на пороге, обмахиваясь платком, уже стояла Нина Петровна Зарецкая. Ожогин с Чардыниным встали.
— Ну, здравствуйте, дачники! — басом сказала Зарецкая, протягивая одну руку для поцелуя Ожогину, а другую — Чардынину. — Как вам в моих пенатах? — Она уселась на стул и с облегчением перевела дух. — Устала. Жарко тут у вас.
— Чаю? — предложил Чардынин. Ожогин молчал, прикидывая, как отразится на их устоявшейся жизни внезапное появление хозяйки. Зарецкая перехватила его взгляд:
— И-и, батюшка! Даже не думай! Мешать вам не стану. Контракт есть контракт. Жить буду во флигеле. Дел у меня предостаточно. Мужнино наследство все никак до конца не оформлю. Да и отдохнуть надо. Я ведь тут к синематографу приобщилась. Снялась в новой фильме… — Зарецкая внезапно умолкла, спохватившись, что едва не совершила бестактность. — Впрочем, и фильма, и роль пустяшные. Это что? Вишневое варенье? Попробую с удовольствием. А ты, я слышала, батюшка, студию строишь? — повернулась она к Ожогину. Тот кивнул. — Дело хорошее. Ну, свозишь меня, покажешь. По Москве уже ходят слухи. Говорят, новый Холливуд хочешь возвести.
— Новый Парадиз.
— Как скажешь. А я ведь сюда не одна ехала. Был у меня в соседнем купе знаменитый сосед. Граф Алексей Николаевич Толстой. Всю дорогу твердил, что хочет для синематографа писать. Вот бы тебе, батюшка, такого сочинителя для сценариусов. Цены бы им не было. Граф остановился в «Ореанде». Почитай, целый этаж занял. Барин он и есть барин, — болтала Зарецкая, прихлебывая чай и ворочая ложечкой в розетке с вареньем.
— А вы, Нина Петровна, стало быть, с графом на короткой ноге? — спросил Ожогин.
— На короткой, батюшка, на короткой. Еще покойный муж с ним дружбу водил.
— Не представите меня графу?
— Представлю, отчего ж не представить.
— Так мы можем устроить ужин, прямо здесь, на веранде. Когда ему и вам, любезная Нина Петровна, — он склонился над ее рукой, — будет угодно.
Ужин устроили через три дня. На террасе накрыли стол а-ля рюс. Капустная кулебяка и громадный пирог с грибами помещались в центре. Их окружали хрустальные вазочки с икрой — красной и черной, белужьей, зернистой, — белыми солеными грибками, соленьями, моченьями, отдельно, на длинных блюдах с золотой каймой, располагались копченая лососина, балык, селедочка, окольцованная луком, фаршированный осетр. На горячее предполагался поросенок с гречневой кашей. На десерт — печеные яблоки и клюквенный кисель. Настойки — свои, домашние. Коньяки — французские. Вина — немецкие, с берегов Рейна. Граф был велик ростом и телом, импозантен и расположен к беседе. Кушал хорошо. Нахваливал кулебяку. Впрочем, все остальное тоже. Время от времени встряхивал головой и театральным жестом откидывал назад прядь длинных волос, падавшую на лоб. Тосты провозглашал громогласно и все за искусство.
Зарецкая держалась в тени, давая Ожогину возможность самому вести беседу. Ожогин рассказывал про демонстрацию нудистов. Граф изволил смеяться. За чаем Ожогин приступил к интересующей его теме.
— А не хотелось бы вам, Алексей Николаевич, написать что-нибудь для синематографа? — спросил он.
Граф откинулся в кресле, надкусил пряник.
— Думал об этом, уважаемый Александр Федорович, не скрою, думал. Экспрессия синематографического действа очень для меня притягательна. Только что писать? Может быть, подскажете?
— Подскажу. Историю правления и деяний царя-преобразователя Петра I. Чем это не «История Государства Российского», только для фильмовых картинок? Да и вы, Алексей Николаевич, сто очков вперед дадите Карамзину, — грубо польстил Ожогин. — А какое поле для фантазии! Характеры! Средневековый колорит! И патриотическое звучание, чего никак нельзя сбрасывать со счетов. Что скажете, граф?