Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 40)

— Готово! Отлично! — крикнул Гесс через несколько минут.

— Чей спаниель? — спросила Ленни.

— Ничей. Взяли из приюта.

— Понятно. Пошли, милый. Сейчас поешь, потом ванну примешь, потом на поезде поедешь. Будешь жить в Москве. Согласен?

…Жорж Александриди стоял на крыше арки Главного штаба, чуть левее знаменитой колесницы, и смотрел на окна Зимнего дворца, на Александрийский столп, на воду Невы. Он шикнул на съемочную мошкару — в сотый раз ему припудривали лицо и протирали бока краг, чтобы лучше блестели. Жорж нравился себе, и очень. Утянутый в кожаное одеяние — высокие краги на ремешках, куртка, перчатки, — в кожаной кепке — золотые кудри коротко острижены, — он должен был холодно и зло смотреть вдаль. Дивная, в сущности, роль.

Жорж полной грудью вдыхал резкий морской воздух. Он чувствовал себя командующим когорты античных воинов, призванных держать под уздцы рвущихся над портиком арки коней. По его приказу бронзовые солдаты могут отпустить хватку, и тогда… «Вот бы сейчас Ленни с ее фотоаппаратом!» — подумал он, любуясь собой.

К Жоржу подлетела съемочная мошкара, вернее подползла: передвигались по крыше с опаской.

— Сейчас начинаем, господин Александриди, — почтительно сказал один из ассистентов.

— Попросите господина Александриди сделать движение руками, как будто он гонит на дворец гусей! — крикнул Эйсбар в рупор. Его приказание по цепочке понеслось наверх, пока не достигло главного из мошкары, и тот опять двинулся к актеру, стараясь встать с четверенек и не выглядеть глупо.

— Если можно, господин Александриди, сделайте руками движение… Это просьба, то есть указание господина Эйсбара…

Жорж улыбнулся. Еще как сделает. В этих-то отливающих мрачным блеском кожаных перчатках. Он сделал один замах, другой, третий, он гнал-гнал невидимую стаю и… раскачав себя, вдруг потерял равновесие. Дворцовая площадь и Александрийская колонна покачнулись и поплыли вверх. Оп-с! Челядь ринулась было к нему, но главный остановил их — бывалый распорядитель мизансцен знал, что всякая непредсказуемость на съемочной площадке оказывается потом главным лакомством режиссера. Бывалый ждал снизу сигнала «стоп-снято» — два взмаха синим флажком. Наконец флажок залетал вверх-вниз. «Ну, слава святым, снято», — прошептал помощник и перекрестился.

— Прошу прощения, нужна ли помощь? — закричал он Жоржу, но тот отмахнулся. Он уже обрел баланс, прислонился к фигуре античного воина и с усмешкой разглядывал ожесточенное бронзовое лицо.

— Поди ты, мелкий, — откликнулся он на крик мизансценера. — Какая от тебя помощь? Бедро шампанского ты же не принесешь. Поди, оставь меня одного, надобно покурить. — Он махнул рукой в сторону съемочного шатра: там вывесили белый флаг, что значило «перерыв». — Так что пшик отсюда, любезный!

Служивый переполз к импровизированному съемочному бивуаку на другой стороне крыши, а Жорж уселся под копытами гарцующих скульптур и достал серебряную табакерку с белым порошком. Зачерпнул ногтем щепотку и втянул порошок сначала одной ноздрей, потом другой. Площадь и весь город с дворцом, рекой, мостами — сколько было видно с крыши — качнулся, как на пружине, приподнялся и расширился. Медная синьора по ту сторону площади, на крыше дворца, подмигнула Жориньке, скинула плащ, повела плечами и протянула к нему руки. Шепот казался канатами, переброшенными через площадь: «Иди к нам, белокудрый». Жоринька улыбнулся в ответ, откинул голову и уткнулся взглядом в серое небо. «Белокудрый»! Эти самонадеянные киносъемщики развернули с ним вчера битву за его золотые локоны, которые иные, между прочим, так любят целовать. Он дрался как лев за каждый локон. И проиграл. Обгрызли все. Оставили прямые углы желтых волосьев. «Плебейская геометрия!» — верещал Жоринька под лязг ножниц, отмахиваясь от куаферских лезвий. Но дело было сделано: голову остригли, лицо стало еще более жестким и на нем появилось выражение мрачной брезгливости.

Жорж зацепил ногтем еще горстку порошка и подмигнул медной барышне на парапете Зимнего. Она уже сидела на краю крыши и болтала в воздухе холеными ногами. Ее подружка несла поднос, от которого струился наверх тонкий дымок. Жорж встал, заложил руки за спину, решительным шагом пошел вдоль аттика и дальше — по крыше Синода над портиком коринфского ордера в сторону Невы.

— Наш-то в ударе. Как бы не взлетел. — Гесс тронул за рукав Эйсбара, разбиравшего свои записи в блокноте. — Посмотри. Что думают ассистенты?

Эйсбар поднял глаза. На секунду замер.

— Андрей, включай камеру. Бери общий план. А крупный сможешь?

Гесс неторопливыми, но точными движениями заводил механизмы.

— Нет, крупный будет не в фокусе. Надо будет потом доснимать.

— Покажи. — Эйсбар стоял около стрекочущей камеры.

Объектив одним скачком приблизил лицо Жоржа — изображение мутное, как за пеленой воды, черты лица размыты. Жорж хохотал. Его бесцветные глаза были устремлены в пространство. Рот раззявлен. Голова дергалась.

— Отлично, — прошептал Эйсбар. — Это смех безумца.

Глава XIII. Студия строится

Кинофабрика за Калужской заставой была продана. Московская квартира вместе с гигантским аквариумом — тоже. Два авто — василькового и алого цвета — ушли за приличные деньги. Прислугу распустили. Игуану и страуса отправили в зоопарк. Спаниелю Бунчевскому и пуделям Чарлуне и Дэзи купили специальные дорожные ящики и новые ошейники с бирками — вместе с хозяином они отправлялись в Ялту.

Для совершения сделок по продаже недвижимости и завершения московских дел Ожогину пришлось на неделю приехать в Москву. Эта неделя далась ему тяжело. Он не находил себе места, томился и — хотя стоял ясный, чистый июнь — тосковал по южному солнцу, морю, утренним их с Чардыниным заплывам, медовому запаху магнолий, облупившейся краске на деревянных колоннах дачки, которую мысленно уже называл своей. В Москве он ни с кем, кроме своих покупателей, нотариусов и банковских служащих, не виделся. Однако, сев в поезд, чтобы ехать «домой», в Крым, чувствовал себя разбитым, как будто всю неделю только и делал, что таскался по многолюдным сборищам.

Встреча в нотариальной конторе со Студёнкиным показалась ему удивительной. Студёнкин, очевидно, злорадствовал и, ставя подпись под купчей на ожогинскую кинофабрику, глядел на теперь бывшего конкурента с язвительной усмешкой. В другое время Ожогин испытал бы по этому поводу массу разнообразных чувств — унижение, раздражение, злость на судьбу за то, что вынужден уступать позиции и начинать любимое дело с нуля. Может быть, даже не спал бы ночь. Сейчас же он, отметив про себя усмешку Студёнкина и внутренне улыбнувшись, вышел из конторы и тотчас забыл о происшедшем. Он с наслаждением предвкушал, как проведет двое суток в поезде в обществе своих собак, на остановках будет выгуливать их по перрону и кормить принесенными из вагона-ресторана колбасными обрезками. В Ялте ждало множество хлопотных дел, но он думал о них с удовольствием.

В Симферополе на вокзале их встречал Чардынин. В авто говорили о делах. У урочища Артек было несколько хозяев. В белоснежном дворце Суук-Су жила очаровательная пара молодоженов. Он — архитектор. С землей и дворцом расстаться не прочь. До войны там был курорт, казино не хуже, чем в Монте-Карло, сам государь изволил посещать курорт. Теперь все пришло в запустение, а у прелестной парочки нет денег содержать свалившееся аккурат к свадьбе неподъемное наследство. Кстати, архитектор предлагает свои услуги при строительстве кинофабрики.

Есть еще два помещика. Торгуются, но не очень. Если умно повести дела, можно купить их имения за приемлемые деньги. Главный злодей — грузинский князь Гогоберидзе. Орет, вращает глазами, хватается за кинжал, в общем, набивает цену.

— Что будем делать, Саша? — Чардынин почесывал брюшко Дэзи, развалившейся у него на коленях.

— Будем торговаться, — бросил Ожогин, теребя ухо Чарлуни.

Они подъехали к даче. Ожогин выскочил из авто и быстро прошел к себе. Солнце било в высокое окно. Он распахнул створки и перегнулся через подоконник. Воздух был напоен сладкими ароматами. Он глубоко вздохнул, скинул московский костюм и, облачившись в парусиновые штаны и рубаху из небеленого льняного полотна, вышел в переднюю.

— Едем к князю, — сказал Чардынину.

— Хоть чаю выпей, Саша!

— У князя выпьем.

Внутри Ожогина будто заработал моторчик. В груди было щекотно и слегка замирало. Все, казалось, должно получаться, и получаться само собой, — стоит только подумать, прикоснуться пальцем и тут же, немедля, встанут корпуса и павильоны новой кинофабрики, застрекочут камеры, разнесется по округе гур-гур статистов и студийного люда, по всей стране повезут поезда металлические коробки с пленкой. Какой там князь! Пустяшное препятствие.

…Князь Вахтанг Гогоберидзе сидел на веранде в черкеске, широко расставив ноги в мягких сапогах, опершись рукой о колено, и смотрел грозным взглядом на мешковатого человека в льняной рубахе, что без приглашения явился к нему в дом с нелепым предложением дать за его имение на десять тысяч меньше, чем хотел сам князь. Ожогин тоже смотрел на князя. Князь был страшен, горбонос, кустист бровями и неприветлив.

Подъезжая к княжескому имению, Ожогин огляделся и понял, что имение находится в порядочном состоянии. Много хозяйственных построек — можно использовать под склады для оборудования и реквизита. Еще понял, что князь заламывает цену. Имение стоит тысяч на пять меньше того, что просят. Сам же хотел дать еще на пять меньше.