Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 42)
Граф молчал. На лице появилось масленое выражение, вызванное отнюдь не кулебякой и пирогом.
— Работа большая, — наконец проговорил он.
— Большая, — согласился Ожогин.
— Требует основательной подготовки.
— Требует.
— И… во сколько вы подобную работу оцениваете?
— Э, нет! Это вы назовите цену.
Граф задумался. Думал долго. Покашливал. Пристукивал пальцем по столу.
— Ну что ж… Я думаю…
Он назвал цену. По лицу Ожогина прошла мгновенная судорога, но оно тут же приобрело обычное выражение.
— Прошу в мой кабинет, граф! Заключим договор.
— Саша! — Чардынин в панике вскочил с места, но Ожогин, полуобернувшись, остановил его взглядом. Чардынин упал обратно на стул.
Зарецкая с интересом наблюдала эту сцену.
Из кабинета Ожогина граф вышел через полчаса и скоро откланялся. Был он очевидно доволен. Уходя, насвистывал под нос веселенький мотивчик.
Ожогин, проводив гостя, вернулся к столу.
Вечер, как это бывает на юге, быстро переходил в ночь. Зарецкая пристально смотрела на Ожогина, считывая с его лица то, что он хотел бы скрыть: он совершил сделку, последствия которой могут быть для него разрушительны. Ей нравился этот человек и нравилось его лицо. Крутой лоб. Глубоко сидящие под густыми бровями глаза, время от времени вспыхивающие зеленью. Резко очерченный нос. Большой, грубый и сильный рот. Короткая мощная шея. Быть может, он излишне грузен, но в этой мужской тяжеловесности есть привлекательность. Вон какие плечищи. И кулаки. Таким кулаком можно с одного маха убить человека. Впрочем, этот, слава богу, не убьет. Не то что тот, другой. Она вспомнила Эйсбара, каким жестким становилось его лицо, как мертвели глаза и перекашивался рот, как сжимались кулаки и как он рубил ими воздух, когда что-то шло не так, как он хотел. Она поежилась и вновь обратилась мыслями к Ожогину. «Не так уж велика между нами разница. Лет пять-шесть, не больше, — думала Зарецкая, пытаясь вычислить, насколько она старше Ожогина. — Я — вдова, он тоже вдовеет. Почему бы и нет?» Она почувствовала томление в теле, непроизвольно поправила волосы, провела пальцем по губам и скинула шаль, обнажив пышные, начавшие увядать плечи.
Ожогин не замечал ее плеч. Он смотрел куда-то вдаль, поверх ее головы. Она проследила глазами за его взглядом. Багровое солнце опускалось в море.
— И лижет заката кровавую рану соленый и мятый язык океана, — глухо проговорил Ожогин.
— Да вы романтик, Александр Федорович! — засмеялась Зарецкая. Ожогин очнулся. Пожал плечами. — Ну а мне какие роли вы уготовите в своих фильмах? — продолжила она. — Я ведь вам пригожусь!
— Извольте — любую. Хотите — Гертруду, хотите — Раневскую, Аркадину. А хотите — обеих императриц, Екатерин Первую и Вторую. Вам любая под силу.
— Ну, верно, Гертруду. Офелию я уж не потяну. А… денег-то у вас нет, Александр Федорович. Нет у вас денег!
Ожогин вскинулся:
— С чего вы взяли, Нина Петровна?
— Наблюдала разыгранную тут вами пантомиму. По лицу мысли читаю. Граф цену заломил, да такую, что вы не ожидали. А отказываться стыдно и не хочется, верно? Вот вас всего и передернуло. Василий Петрович тоже сильно испугался. Верно я вас поняла, Василий Петрович? А теперь вы, Александр Федорович, сидите и думаете: а как дело с Петром I не выгорит? Как публика на него не пойдет? А сколько денег на производство уйдет? Одни костюмы чего стоят! Да и студия еще не достроена. Я была там у вас на днях. Большие деньги текут. А граф — помяните мое слово — еще вам нервы пощекочет. За каждое лишнее слово будет с вас тянуть. Вот так, Александр Федорович.
— К чему вы клоните, Нина Петровна?
— А вы возьмите меня партнером. Что вы так смотрите? Прошусь к вам в долю. Я женщина богатая, одинокая, деловая. Первый муж у меня хлебом торговал, оставил изрядное наследство и дела научил вести. А синематография для меня искусство не чуждое.
— Зачем вам это надо?
— Зачем, зачем… Вот вы у меня пьески покойного мужа купили два года назад и в сторону отложили. А я, может, хочу за них еще долю прибыли получить? Теперь поняли зачем?
Ожогин рассмеялся.
— Стало быть, верите в будущие прибыли, Нина Петровна?
Лицо Зарецкой, язвительно-насмешливое до этого мгновенья, стало серьезным.
— Я в вас верю, Александр Федорович, — тихо сказала она, положив ладонь на его руку.
Он поднес ее руку к губам:
— Ну что ж… Спасибо. Значит — партнеры?
— Партнеры.
Она хотела еще что-то добавить, но сдержалась и только провела рукой по жесткому бобрику его волос.
Глава XIV. Зарецкая в деле
Нет, без Нины Петровны Зарецкой Ожогин с графом Толстым точно бы не справился. Получив внушительный аванс, граф тут же отбыл на Лазурный берег, к кипарисам, запотевшим флаконам с розовым прованским вином, ласковому вечернему гугуканью горленок. И через некоторое время стали приходить от него длинные телеграммы — иной раз в пятьдесят слов, а то и в сто. Почтовое отделение далекого Антиба, городка, известного тем, что туда приезжают разводиться самые богатые пары мира, предуведомляло: оплата — за счет получателя. В каждой новой телеграмме Толстой предлагал новые версии будущего сценария. Петра I он менял на Ивана Грозного, потом протаскивал в главные герои князя Курбского и живописал авантюрное дорожное приключение по переписке Курбского с царем-душегубом. Так прошло более полутора месяцев. Ни сценарий, ни даже план его не появлялся. А он был нужен. Очень нужен. Изначально договорились, что план поступит через две недели и начнут строиться под «Петра I» павильоны и декорации, шиться костюмы, подбираться актеры. Премьеру нужно готовить к Рождеству, считал Ожогин.
Сначала он был в радостной ажитации — граф Толстой, наследник золотого пера, с ним, толстощеким грустным дельцом, в постоянной переписке. Советуется, ставит вопросы. Ожогин вспоминал игрушечные улочки Антиба, грациозного средневекового селения на Французской Ривьере — лет десять назад он проезжал Антиб, завтракал на набережной, не один… с Ларой… неважно…
Прошла еще неделя, и в последней телеграмме граф предложил обратиться к образу юной императрицы Екатерины и ее отношениям с воспитателем месье Легофом. Лики Петра I и даже Ивана Грозного никак не просматривались сквозь скачущие буквы телеграммы. Ожогину стало тоскливо. Заломило в голове. Вот ведь позарился на имя и импозантные манеры. А говорил Чардынин, что умнее будет покрутиться в местном писательском поселении — говорят, в Коктебеле образовался целый санаторий буквоедов, клубятся совсем не от мира сего персоны, но наезжают и литературные трудяги. Так нет же, гуляй-жди бандеролей из Антиба — оно-то, конечно, шикарней.
Ожогин сидел на веранде, кофейник был почти пуст, в голове покалывало от неумеренно большого количества выпитых чашек кофе.
В зарослях бугенвиллей, скрывающих в нижней части сада флигель, мелькнула кружевная шляпка и показалась фигура Зарецкой. Она помахала Ожогину рукой и жестами показала, что уезжает по делам. Он устало махнул ей в ответ. Нина Петровна присмотрелась — опустил плечи Александр Федорович, трет кулаком лоб — что-то случилось. Она поставила портфель с бумагами на траву и двинулась по тропинке наверх.
Они сошлись довольно скоро после ужина с графом Толстым. Вместе занимались бумагами, чертили карты распространения синематографических залов на юге России.
Нина Петровна споро подключилась к делам, недаром называла себя деловой женщиной. Главная ее идея заключалась в том, что надо покупать и строить синема-театры — маленькие, большие, бревенчатые клубы а-ля рюс в дачных поселках, элегантные павильоны в губернских столицах, а также прибрать к рукам подходящие помещения в Москве и Петербурге. Пусть ждут своего часа, когда она заключит сделку во Франции на приобретение оптом подержанных проекционных аппаратов. Заманить в залы публику поприличней — чиновничьи семьи, адвокатуру, дельцов, — поднять цены на билеты. Но и показывать, конечно, не рваные страсти, а сюжеты побогаче умом и картиной.
Было решено, что Ожогин в большей степени занимается съемочными угодьями, декорациями, камерами и сценариями; Чардынин — исполнителями; она же — показом готовых фильмов и их рекламой. Чардынин в юридическое партнерство не вошел, хотя Ожогин и предлагал ему заем. Но Чардынин смутился и оставил разговор до первой большой фильмы. А Нина Петровна и Александр Федорович подписали соглашение и проект устава общей компании.
Вышли от нотариуса на пыльную улицу. Становилось жарко, улица томилась в бессолнечной дымке. Решили взять катер. Предприимчивые рыбаки снабжали старые баркасы новомодными моторами, перекрашивали посудины в белый цвет и сдавали в аренду отдыхающим.
— Надо бы съездить за мыс, к Килимче, — сказала Зарецкая. За мысом поднимался большой дачный поселок москвичей, и Нина Петровна уже открыла там строительство фильмового театра.
Сама она предложить Ожогину руку и сердце не могла, хотя и хотела бы. Уже несколько лет как жизнь ее телесная дремала, а душевная и вовсе ушла в небытие. В театре, клумбе ее былых полюбовников, подросло новое поколение, охочее до непонятных ей современных утех: меняются парами, много болтают об альковных делах. Не ее манера. Был один… да оказался прохиндеем. Она теперь раздобрела, поскучнела да и просто потеряла интерес к чужой улыбке, чужим губам, запаху незнакомого тела. Это ж сколько на тяготы страсти энергии надо, думала она иногда, рассматривая молодоженов на ялтинской набережной или листая только что разрезанный том английского романа. Сколько сил — ради чего? Ради хмельных словесных баталий под завывание патефона, влажной подушки с чужим потом и аккуратного утреннего прощания, когда голова полна дневными планами, а надо еще держать осанку примадонны, подставлять щеку под спешный поцелуй да прикрывать рукой серое от недосыпа лицо?