Марина Даркевич – Осенняя молния (страница 58)

— Почему, Ольга Викторовна? — с недоумением и даже тревогой спросила Косинская.

— Мы чем-то вас обидели? — послышался голос Евсеева. «Классный шут» был сейчас серьезен как никогда.

— Если дело в нас, скажите! Мы не хотим, чтобы вы уходили, — произнес Поповский.

Участники «Свободного полета» молчали, но в глазах юношей и девушек, которые знали намного больше других, Ольга видела те же самые вопросы.

Вопросы, требующие ответа. И ответа честного.

— Ребята, — произнесла Ольга. — Причина есть. И поверьте, она не в вас. Вы — замечательный класс, вы все очень хорошие, и мне будет жаль с вами расставаться. Я родом не из этого города и даже не из региона. Моя мама, которой сейчас со мной рядом нет — тоже. Мы оказались здесь случайно, и слишком поздно узнали, что причина, по которой мама так рано ушла, кроется именно в этом городе. В его предприятиях и в том, что тут добывают. Вы знаете про здешнюю экологическую ситуацию и знаете статистику по онкологии. Эту информацию в последнее время пытаются закрыть от свободного доступа, но, думаю, блокировки вы все умеете обходить. Я весной была у врачей… Не буду вдаваться в подробности, но мне недвусмысленно сказали, что если я не хочу повторить судьбу своей мамы, мне следует как можно скорее уехать отсюда.

В классе стояла звенящая тишина.

— Мы не знали этого, — произнесла Закирова.

— Вы и не могли этого знать, — чуть улыбнулась Ольга.

— Мы все понимаем, но… Вы могли бы сказать нам это сами, не дожидаясь, пока мы это узнаем от посторонних. — В голосе Ерохиной слышалась легкая горечь.

«От посторонних»… Наверное, это очень хорошо, когда учитель и ученики составляют единое целое… А все остальные являются для этого социума «посторонними», — подумала Точилова.

— Если так, то мы, конечно, не будем вас удерживать, — сказал Семаков. — Это было бы с нашей стороны… Ну, не знаю… Цинично, наверное.

— А ты знаешь, что такое цинизм? — неожиданно для себя самой спросила Ольга.

— Цинизм — это беспринципность и равнодушие по отношению к другим, — с уверенностью ответил Семаков.

— Не путай с эгоизмом, — пробасил Шапошников.

— Ничего он не путает, — заявила Лямина. — Цинизм — это когда у человека нету чувства сострадания или хотя бы сочувствия.

— Не всегда, — возразил Снежков. — Цинизм — это просто защитная реакция на несправедливость. Присущая как правило людям слабым.

Классный час начал мало-помалу переходить в неконтролируемую дискуссию. С одной стороны это немного отвлекло учеников от факта неизбежного (и сравнительно скорого) расставания с классным руководителем, но с другой — галдеж означал отсутствие дисциплины.

Точилова потребовала тишины, и класс пусть не сразу, но внял.

— Цинизм, ребята, — это едва ли не самое разрушительное чувство у человека, — сказала Ольга. — И оно действительно очень многогранно, вы все так или иначе были правы. Цинизм, циничность — это презрительное действие, с возведенными в абсолют наглостью и бесстыдством. Да, некоторые часто оправдывают циников, говоря, что человек имеет право включать защиту. На деле же цинизм — это не защита. Это оружие для контрнаступления, но оружие подлое. Пользуясь им, циник создает все новых и новых циников вокруг себя. Происходит своего рода цепная реакция.

— Но цинизм — это может быть простая маскировка, — подала голос Дубовицкая.

— Есть два вида маскировки, — сказала Ольга. — Возьмите сарказм. Сарказм означает в переводе с греческого «рвать мясо». В первую очередь — это распространенный художественный прием в литературе… Надеюсь, все помнят, что это такое?.. В психологической парадигме сарказм близок к цинизму, но не является таковым. Это та самая маскировка, нечто показное, когда человеческая психика кричит о том, что хочет защититься от кошмаров и страхов настоящего момента времени. Зато сам цинизм имеет множество масок, чаще всего маскируется под мудрость. Но в действительности очень далек от нее. Напротив, цинизм — это добровольная слепота, уход в себя. Циник боится открыться миру, он знает, что мир опасен и наполнен разочарованиями. Циник труслив по определению.

— «Ибо ночь темна и полна ужасов», — процитировал Иванов.

Ольга оставила эту реплику без внимания, к тому же руку подняла Воробьева.

— Я слышала, что чаще всего циниками становятся мужчины по причине психологических травм, нанесенных женщинами, — сказала она.

«Все-таки она не может мне до конца простить Тима», — решила Ольга и ответила той же монетой:

— Верно. Но точно так же циничными становятся женщины, с которыми некорректно поступили мужчины.

— А кое-кто из великих считает, что ничего страшного в этом нет, — произнес Андреев, глядя в смартфон. — Вот цитата: «Цинизм — это юмор в плохом настроении». Герберт Уэллс.

Ольга улыбнулась:

— Мне не нужно открывать интернет, чтобы привести совсем другие мнения. Цитирую на память, так что, может быть, не вполне дословно. «Цинизм опасен прежде всего потому, что он возводит злобу в добродетель». Это Андре Моруа. «Плохая сторона цинизма в том, что человек перестает видеть истинную красоту мира». Могу ошибиться, но, возможно, это сказал Максим Горький. И еще: «циник — это человек, знающий цену всему, но не ценящий ничего». Оскар Уайльд.

— Браво, — прошептал с первой парты Гузеев.

— Насчет цены, опять же… — (Ольга уже не сидела за столом, она стояла у доски, полностью захваченная собственными эмоциями). — Самое страшное, когда циником становится богатый человек. Вы знаете, о чем я говорю. О высшей и самой ужасной степени цинизма, которую можно сформулировать так: «все в этом мире продается и покупается». Любовь, талант, красота, убеждения — все. Деньги превращают циника в страшного человека. Богач и без того как правило жесток и беспринципен, особенно если он пришел к своему успеху по чужим головам, но богатый циник жесток и беспринципен вдвойне. Он считает, что деньги дают свободу, открывая все двери и предоставляя неисчислимые возможности для реализации любых желаний вплоть до самых чудовищных.

— «Быть богатым — это здорово. Это позволяет людям быть настоящими говнюками, как им предназначено природой», — процитировал Иванов еще какой-то фильм. А Иванов-то — сам парень довольно циничный, подумала Точилова.

— Грубо, конечно, но со своей колокольни суть ты уловил, — сказала ему учительница.

— Ольга Викторовна, а как быть с профессиональным цинизмом? — спросила Чалдонова. — Я имею в виду врачей и учителей.

— Вопрос непростой, — проговорила Ольга. — Я бы назвала это несколько иначе. Хороший, настоящий врач может поставить психологическую защиту — про маски я уже говорила. Циничный же врач — это плохой врач. Слышали, наверное, про так называемое «моральное выгорание»?.. Слышали, знаете. «Выгоревший» врач — это человек циничный. Ему, по сути, наплевать на пациентов.

— А как все-таки насчет учителей? — вновь подал голос Иванов.

— Насчет корпоративной этики знаешь что-нибудь? — спросила Ольга. — Знаешь, конечно. Поэтому без подробностей. «Моральное выгорание» возможно в любой профессии. Одно скажу: если вдруг «выгорю» я, то просто уйду с этой работы. Не стану никому мозг выносить.

…Классный час давно перестал быть таковым, перейдя даже установленные рамки времени. И только вмешательство Валентины Музгаловой прервало буйно разгоревшуюся дискуссию.

— Ольга Викторовна, — сказала завуч, входя в класс. — Я только что слышала звонок к седьмому уроку. Прошу вас отпустить учащихся. Если вы что-то не успели, отложите до следующего классного часа.

— Конечно, Валентина Васильевна, — согласилась Ольга. — Мы заканчиваем.

— Хорошо, — сказала Музгалова, покидая кабинет. Она никак не могла понять, что сегодня не так с Точиловой. Вроде все как обычно, но… при этом в ней словно появилось что-то новое. Странное и вызывающее.

— Все, ребята, действительно пора расходиться, — провозгласила Ольга.

Одиннадцатиклассники собирались медленно и неохотно — едва ли не впервые по окончанию классного часа, когда все пытались вырваться в коридор, не дожидаясь звонка с шестого урока. Ольга смотрела на своих учеников, которые сегодня стали для нее еще ближе, и вдруг что-то словно толкнуло ее, а глаза зажгло от надвигающихся слез.

— Ребята, — сказала она прерывающимся от волнения голосом. — Постойте. Одну минуту. Знаете, что… Я останусь. До конца учебного года. И выпущу вас. Мы окончим школу вместе.

…Завуч с неудовольствием слушала вопли, доносившиеся до нее со стороны кабинета русского языка. И только когда они наконец стихли (не сказать, что очень скоро), поняла, что ей показалось «не так» с Точиловой: она сегодня впервые увидела Ольгу Викторовну с распущенными волосами.

ДВАДЦАТЬ

Опечатанный гараж Сергея Кнехта таковым уже не являлся: какие-то бездельники сорвали наклейки, сделанные Климом Столетовым. Саша усмехнулся:

— И тебе действительно туда нужно? Что ты там хочешь увидеть?

— Открывай, — сухо сказала Ольга, тоже перейдя на «ты». — Разберемся.

Саша опять усмехнулся, вынул ключи, с лязгом вставил один из них в верхнюю скважину. Ольга не ошиблась, полагая, что у этого проходимца сохраняются все ключи от перепродаваемых боксов, и что он может открыть ими любой. До тех пор, пока новый владелец не сменит замки, конечно. Но, в отличие от Саши, ей было не до смеха: электричество подвело в очередной раз. Не сработала ни эбонитовая палочка, ни даже хорошо заряженный конденсатор. Оставалось надеяться только на проверенные сильнодействующие средства.