Марина Бортникова – Ангел мой, будь со мной! Ты – впереди, я за тобой! (страница 13)

Почти после каждой поездки ученый писал статьи в газеты, где рассказывал о своих впечатлениях, и оформлял фотоальбомы, посвящая странички своим друзьям‑ученым, коллегам по экспедициям, ученикам. Фотографиям самого себя он отводил самое скромное место. До конца своей жизни он оставался редкостным непоседой, даже, несмотря на больные ноги и плохое зрение. Собственное здоровье его не волновало. Отдыху он предпочитал музейные и походные хлопоты. В одном из стихотворений, написанных им в юности, можно почувствовать весь его романтический дух и влюбленность во все живое на Земле:

Он был поэт. То грустный, то веселый,

Каким положено поэту быть.

Любил он залитые солнцем села…

И в лес ходить по белые грибы.

Любил лежать в траве, пропахшей мятой,

Смотреть на багровеющий закат

И на тетрадных листиках измятых

Писать про голубые облака.

Над ним слегка посмеивались люди,

С улыбкой вспоминая ту весну,

Когда, срывая ярко‑желтый лютик,

Он чуть в реке не утонул…

*

Когда Кирилла Фёдоровича не стало, я написала любимому учителю стих.

«Рецепт вечной молодости»

Часто бывает в старости

Тихо, как на погосте.

Привычки, слова пустые,

Рефлексы совсем простые.

Не человек – оболочка

Не пора ли поставить точку?

Такая старость может миновать,

Лишь только сможешь ты отдать

Весь опыт, все приобретенья

На благо людям, для людей.

Отдашь, – взамен владей

Бесценным даром – время вспять течет,

И вместо пустоты и серых дней,

Людская благодарность и почет…

Р.S. Какие точки, что там расставлять…

*

В свои практически 90 лет Кирилл Фёдорович прекрасно выглядел, думаю, что это оттого, что всю свою жизнь он щедро делился с людьми трудами своими, жил не для себя, а для народа. Понятно, что шла колоссальная подпитка людской благодарностью. Элексир вечной молодости ищут, по всей видимости, не там, где надо.

Умер он у сына в Москве, а в Ухту привезли урну с прахом, чтобы захоронить рядом с женой. Я была неприятно поражена тем, как мало учеников пришли на похороны своего Учителя. Я, похоже, была самой молодой из присутствующих. Кирилл Фёдорович выучил столько учеников, и никто, никто из них не пришел! Возможно, просто не знали о том, что он умер.

Говорили на прощании немного, я выступить не посмела, может и зря. Что‑то там мямлила завуч из нашей 3‑ей школы. Спасла ситуацию мэр города Антонина Алексеевна Каргалина уж она то могла сказать замечательную речь на любую тему…

Она рассказала, что родился Кирилл Фёдорович в Ленинграде, был школьником, когда началась война, отдыхал у дедушки с бабушкой, где‑то под Ленинградом и немцы забрали мальчишку в обоз, после войны его за это сослали в Республику Коми, впоследствии реабилитировали, но он до конца жизни так и жил в Ухте. Что мы всегда будем помнить этого замечательного человека и педагога, а музей будет работать дальше и это тоже будет память о Кирилле Фёдоровиче. Потому что он для многих поколений школьников, – замечательный, умный, красивый, эрудированный, увлеченный своей уникальной работой учёный и удивительной судьбы человек. И что в школе во все времена педагог‑мужчина был большой редкостью. Но такого как Кирилл Фёдорович, не будет больше никогда и нигде.

Он не просто преподавал детям какие‑то дисциплины, а давал нам гораздо больше. Он учил нас любить мир. Весь, целиком! Радоваться любым его проявлениям. Будь то вспорхнувшая птица, или выпрыгнувшая из‑под ног лягушка. Исподволь, ненавязчиво, мы учились видеть прекрасное в обыденном и не терять силу духа в любых обстоятельствах. Это очень пригодилось в жизни. А как увлекательно он пересказывал прочитанные книги! Любовь к приключенческой, исторической, детективной и чуть позднее к научной литературе, умение пользоваться литературными источниками, получать удовольствие от прочитанного, это всё оттуда, из детства.

Глава 11

После школы

После школы и неудачной попытки поступить в Сыктывкарский университет на исторический факультет (кстати, неудачной эта попытка оказалась из‑за моей глупости), я нахально думала, что знаю всё и стала отвечать по билету, даже не подготовившись. Зачем‑то поспорила с педагогом и в результате получила не пятерку за ответ, а всего лишь четыре. Решила, что баллов, необходимых для поступления не наберу и ещё, я была очень домашняя девочка и не была готова к кошмарному и грязному общежитию, куда заселили всех, кто поступал. В общем, я вернулась в родной город и, как большинство мои одноклассников отдала документы в Ухтинский индустриальный институт, сдала экзамены и вскоре стала студенткой факультета геологии.

По горам, по лесам, по долинам

Неустанно геологи бродят.

Что‑то ищут в подземных глубинах.

Что‑то ищут… и что‑то находят.

(стишок нашла в интернете)

Год учёбы пролетел незаметно, а летом началась первая геологическая практика. Долетели мы самолетом до закрытого города Нарьян-Мара, а затем нас распределили по геологическим отрядам. Кто-то из ребят остался работать в городе, или недалеко от него, а мы, небольшой группой добрались до богом забытого поселка Шойна на полуострове Канин Нос, что на берегу Баренцева моря. В переводе с ненецкого – Шойна это "Место захоронения". Там, где стоят дома поморов, когда-то были могилы ненцев. До развала СССР это был второй после Мурманска порт. 70 рыболовных судов заходили сюда в промысловый сезон и жили здесь до 3000 человек, включая сезонников. Рыбозавод выпускал по 2,5 миллионов банок в год, было своё подсобное хозяйство: коровы, поросята, лошади. Работал кирпичный завод, метеостанция. Население обучали сажать и выращивать картофель на песчаных дюнах. Теперь море выкатывает на берег тысячи тонн песка, а ветер во время отливов разносит песок по тундре. И в этом виноваты люди, которые, добывая рыбу тралами, уничтожили растительный покров морского дна.

Сейчас местные занимаются рыбалкой, охотой да сбором грибов и ягод, других занятий нет. Поселок Шойна сегодня это десяток покосившихся и почерневших от времени деревянных домишек, расположенных вдоль бесконечной прибрежной песчаной косы. Ещё там был дом, в котором размещался крошечный продуктовый магазин и два барака – общежитие для геологов и столовая для них же. Пообедав там первый раз, я вышла из столовки с куском хлеба в руке, ко мне подбежала небольшая собачка, умильно на меня посмотрела, и я отдала ей хлеб. И буквально через секунду, оказалась окруженной не менее чем тридцатью собаками самых разных размеров. Они практически свалили меня с ног, и я очень испугалась. Какой-то двухметрового роста геолог вытащил меня из этой кучи-малы за шиворот, и строго сказал, что подкармливать собак нельзя. Мол, сожрут, и не подавятся. Я спросила, откуда их столько, и мне ответили, что геологи на сезон берут собак в поле, а после сезона бросают. Собаки выживают, как могут.

Вечером того же дня, гуляя по песчаной косе и любуясь красивым закатом, я ещё раз увидела стаю бродячих собак. Они весело носились по берегу, таская за собой нечто похожее на мяч. Когда стая приблизилась, я с ужасом опознала в «мяче» человеческую голову, а точнее череп с длинными волосами. Мне объяснили, что местное кладбище находится неподалеку от деревни, расположено на песчаных почвах и собаки от нечего делать, а может, потому что голодные, раскапывают могилы. С содроганием рассказала о том, что увидела местным жителям и услышала в ответ, что в недалеком прошлом северные народы вообще не хоронили умерших в земле, потому что вечная мерзлота и копать невозможно, а заворачивали в шкуру и укладывали в гробы, на нартах, кладбища располагались на возвышенности. А умершего шамана и вовсе не хоронили, тело расчленялось родственниками покойного и становилось их фетишем-охранителем. Череп шамана доставался главному наследнику, и с ним советовались в различных жизненных обстоятельствах. Брр, жуть, какая.

Через несколько дней нас раскидали по отрядам, и началась моя первая практика. Нашим небольшим отрядом руководила женщина, ещё был студент лет 25‑ти из Перми и рабочий. Мы жили в тундре в палатках, вот она, долгожданная романтика! Каждый день были многокилометровые маршруты, я была радиометристом и всё лето ходила с тяжеленным радиометром, в бродовых сапогах 42 размера, в которые запрыгивала прямо в кроссовках (меньше сапог не нашлось, а у меня 34 размер обуви). Сначала всё было совсем даже неплохо. В тундре летом красиво, много озер, под ногами ягоды оранжевая морошка и черная безвкусная и водянистая шикша, много грибов, бегают и тявкают грязные песцы, вспархивают из‑под ног куропатки. Хорошая погода, интересные маршруты. Но начальница вдруг начала экономить на еде, копить консервы к осеннему приезду дочери, и стали мы голодать. По сей день благодарна студенту Саше, который научил меня воровать еду из продуктовой палатки. А что делать, голод не тетка! Ещё мы собирали грибы, варили компот из морошки и всё равно все время хотели есть. Однажды, находясь со студентом в маршруте, увидели на горизонте буровую вышку. Бросили свои рюкзаки на каком‑то холме, и пошли к буровикам. Шли долго, расстояния в тундре обманчивые, когда пришли, стыдно было сказать, что очень есть хотим, сказали, что заглянули по работе. Но буровики люди приветливые, сначала гостей накормили. У них даже сливочное масло было! Правда, слегка прогорклое. Ну, да это пустяки. Наелись мы до отвала. А ещё у буровиков был совёнок Яшка, лупоглазый такой, совершенно людей не боялся. Буровая произвела на меня неприятное впечатление. Старые балкИ, оборудование разбросано как попало, да ещё увидели бочку из‑под бензина до краев заполненную убитыми утками. Накануне мужики стреляли по пролетающим мимо птицам. Конечно, чистить от перьев такое количество птиц никто бы не стал, то есть настреляли их от скуки. Позже буровики нас тоже навещали, приносили хлеб и конфеты. А в конце лета вся тундра праздновала ежегодный местный праздник «День оленя». Ненцы съехались отовсюду. Прилетел вертолет с артистами, привезли ещё какого‑то очень важного пузатого дядьку с пузатым же портфелем. К нему тут же выстроилась огромная очередь. Каждому ненцу он выдавал по несколько метров кошмарных расцветок ситцев и какой‑то очень убогий набор продуктов. На представление артистки из местной самодеятельности надели темные солнечные очки. Увидев это, ненки убежали по своим чумам и все, как одна вернулись в таких же. Ну, правильно, чем они хуже приезжих. Потом был праздник. Гонки на оленях по траве, в которых сами олени очень красивые, с большими грустными глазами принимать участие отчаянно не хотели. Ненцы же вовсе на ненцев, как мы их привыкли представлять и не походили. Много было горбоносых, с вьющимися волосами, черноглазых, похожих на певца Валерия Леонтьева. Мы побывали в чуме, посмотрели, как там и чего, увидели много шкур, раскиданных там и сям на которых сидят и, что места внутри очень мало, тесно. В верхнем углу полога заметили небольшую деревянную фигурку в меховой одежде, узнали, что это воплощение почитаемого предка, видимо что‑то вроде амулета. На шее у маленьких детей висели веревочки с колокольчиком, мне объяснили, что если ребенок потеряется, то его обязательно найдут по звуку колокольчика. После праздника ненцы покидали свой немудрящий скарб и детей в нарты и растворились в тундре, как будто их и не было. Мы ещё пересекались с местными, и даже с голоду один раз подстрелили оленя, украдкой его разделывали, варили и ели. Несмотря на то, что летом в тундре сухой закон, большинство из увиденных нами местных, из тех, что приезжали к нам в лагерь были пьяными. Они и приезжали затем, чтобы водки прикупить. Местные алконавты выглядели колоритно: во всех карманах по бутылке водки, и даже в отворотах сапог. А на голове «накомарник», мешок из ситцевой тряпки. Из таких вот ситцев моя бабушка мешки шила для круп и муки. Многокилометровые маршруты стали привычными, погода стояла хорошая, время летело быстро, закончился полевой сезон и вот мы снова в посёлке Шойна. Сразу же побежали в продуктовый магазин купили по буханке хлеба да по огромному куску сливочного масла, шли по дощатым мостовым и уплетали за обе щеки. Было очень вкусно! Вскоре прилетел вертолет, чтобы забрать геологов в Нарьян‑Мар. Студентам велели собрать флажки, по краям вертолетной площадки. Ну, я и побежала. Кто‑то грубо схватил меня за капюшон, обругал матом и отшвырнул в сторону. Я сначала и не поняла ничего. Оказалось, что у вертолета по бокам есть маленькие пропеллеры, и я под такой вот пропеллер и устремилась, в общем, спасли меня от верной гибели. Сначала я как‑то и не отреагировала и спокойно себе летела в трясущемся и шумном вертолете, а потом вдруг как представила, чем могла моя первая практика закончиться! И вот тут уже затрясло меня, да ещё как! Потом за учебный год я практически забыла об этом приключении. Как выяснилось, до следующей практики.