Марина Бондаренко – Этюды из прошлой жизни (страница 2)
Трудно сказать, какой получилась повесть. Но поэтические опыты прошлых лет не прошли даром: писала Аня неплохо, было у нее и чувство стиля, а в последние годы проклюнулась еще и ироническая жилка (жизнь постаралась). Друзья советовали послать повесть в молодежный журнал, и Аня совету последовала.
Где-то через полгода она по случаю оказалась в Москве и решила наведаться в редакцию, чтобы узнать о судьбе своего творения.
В комнате, заставленной шкафами с рукописями, довольно-таки молодой еще человек с не очень внятной, а потому и не запоминающейся внешностью ловко отыскал папку с Аниной повестью и еще более ловко пробежал взглядом по нескольким страницам. Во время этого беглого осмотра лицо его ни на минуту не покидала маска мягкой снисходительности и бывалости.
– Что я могу сказать? Вот здесь у вас на второй странице слово «странный». Дальше можно не читать. Ничего хорошего от такого сочинения ждать не приходится.
Позже, уже дома, Аня, находясь под впечатлением этого увещевания, в словаре языка Пушкина прочитала, что в своих сочинениях тот употребил прилагательное «странный» 126 раз. Видно, Пушкину не встретился такой «румяный критик», ему хватало других.
– О чем вы пишете? О школе? Нет, это не годится: какие могут быть сложности у учителей? О школьниках надо писать. У них такие судьбы, такие проблемы. А это не пойдет.
Видимо, этому (так и хочется продолжить пушкинским – «насмешнику толстопузому», но пуза-то у визави, кажется, и не было, тогда еще не нарастил – какие его годы!) «наставнику» с наставниками не очень повезло, раз он в курсе, что «там» проблемы. Вот и писал бы сам, но его хватало, знать, только на отповеди.
Что бы с нами стало, если бы на нашем пути не возникали подобные доброхоты, всегда точно знающие, что хорошо и как надо? Неужели бы мир перевернулся?
Аня вернулась немного опустошенной, но помудревшей. Правда, писать перестала. Положила папку с рукописью на полку, подальше, чтобы не смущала. И стала ждать, когда муза снова перебежит ей дорогу.
Тосе жилось легко и просто. Не то чтобы она прикладывала к этому какие-то усилия – просто так получалось. Ее братья и сестра постоянно были сосредоточенны и серьезны. Один учился в институте, другой страдал от полученной на войне контузии и никак не мог разобраться с семейными проблемами, сестра работала и заканчивала техникум.
Тося была в семье последышем, и то ли до нее все приличные родительские гены были уже растрачены, то ли они повеселились, сложившись в такую замысловатую комбинацию, которую ей теперь приходилось распутывать. Но она была не в претензии, собственно, она об этом и не задумывалась. Жила себе и жила, довольно, кстати, неплохо.
Как-то незаметно промелькнула школа, и Тося начала работать кассиром в гастрономе. Особенно первое время она страшно уставала, но на этом тоже не зацикливалась, а после работы, прихватив лаковые туфельки сестры, надев ее лучшую крепдешиновую блузку, устремлялась на танцы. Сестра первое время даже не замечала этого, а хватилась только тогда, когда Тося позаимствовала (без ее, разумеется, ведома) шикарный отрез на пальто, подаренный братом. Правда, было уже поздно: Тося к этому времени справила себе туфли и несколько платьев, а сшитое в ателье пальто сестре все равно было мало.
Были, конечно, отдельные неприятности, которые иногда омрачали ее легкую жизнь. Во-первых, это ее волосы. Все вокруг хвастались перманентом, кардинально менявшим их внешность, а у Тоси, как назло, волосы были от природы вьющимися. Тогда она тоже решила сделать «химию», и на ее голове теперь красовался мелкий бес, прямо как у Анджелы Дэвис, только рыжего цвета. Тогда Тося еще не знала, что эта прическа через шесть месяцев не исчезнет, а дарована ей навсегда. Тоже, наверное, шутка генов.
Вторая неприятность случилась на работе. Два-три раз Тося брала из кассы «в долг» до зарплаты какую-то мелочь: нельзя было упустить «шпильки», придержанные в обувном знакомой продавщицей, пришло время расплатиться в ателье за пальто, что-то еще было (трудно вспомнить). Вот она и позаимствовала в кассе, а потом, наверно, забыла вернуть, а может, еще просто не успела. А тут ревизия – и недостача. В течение трех дней деньги надо было возвратить, иначе грозил суд. Вот бы здесь Тосе и задуматься. Но помог отец. Она была его любимицей, и не то чтобы он ее баловал, нет, у него на это не было времени: он был полностью поглощен своими опытами на мышах, однако здесь не выручить не мог. Вот так все просто и закончилось.
Третья неприятность была как раз с отцом связана. Он как-то уехал в свой мышиный питомник в Каннельярви и не вернулся: сердце. Тося, правда, в то время разводилась с первым мужем, поэтому как-то легко пережила и этот эпизод.
Развод неприятностью не был, потому что Тосе подвернулась более удачная партия: у ее нового избранника, Паши, была своя жилплощадь, а союз с Генкой протекал в тесном соседстве с его родителями, почему-то Тосю не очень жаловавшими. Понятно, что это добавляло проблем, к чему Тося не привыкла. В память о Генке у нее остался жизненный опыт – аборт, который обернулся бесплодием. Но это ее вовсе не волновало, напротив, делало жизнь еще проще.
Паша во многом был похож на Тосю – прежде всего тем, что тоже легко жил, не задумываясь. Это она так считала, на самом же деле забот и проблем у Паши хватало, но он умел не перекладывать их на других и решал сам, не считая их непреодолимыми. А еще Паша любил Тосю, по-настоящему, поэтому, узнав, что детей у них не будет, предпринял мыслимые и немыслимые усилия, чтобы помочь жене вылечиться. К тому же специалисты говорили, что это вполне возможно, надо только захотеть. Но Тося-то как раз и не хотела. Она, конечно, Паше об этом не говорила, чтобы не усложнять жизнь, но ничего и не предпринимала, потому как всякие там процедуры, режимы, пилюли, грязи, курорты и прочее требовали усилий и затрат, а в молодости так много других вещей, которые хочется успеть!
Поначалу Паша этого не замечал, наверное, он попросту потерял голову от любви, а однажды даже чуть не потерял ее и взаправду. Они тогда всем большим Тосиным семейством возвращались с кладбища, собравшего их на годовщину смерти отца. Немножко, конечно, выпили, поминая старика (хотя можно ли назвать его стариком, если умер он, не дожив до пятидесяти пяти), и Паша разухарился: никто глазом не успел моргнуть, как он взлетел на огромную березу. Он добрался до самой макушки, и та не выдержала атаки восторженно-влюбленного, вместе с ним обрушившись с огромной высоты на стоявших в беспомощном онемении родственников. В памяти у Паши остался только вой сирены «Скорой помощи» и огромные испуганные глаза пятилетней Тосиной племянницы.
Поправлялся он медленно, и после выписки еще долго ходил с палочкой. А тут Тосе наконец представилась возможность поехать в санаторий, чтобы лечить свои женские болячки, и он, конечно, с радостью согласился на ее отъезд. Паша очень скучал без жены, тем более что времени свободного у него было достаточно: работать ему пока не разрешали. Спасала Тосина племянница: он забирал ее из садика, гулял с ней в парке, ходил в цирк. А еще он любил смотреть, как она сосредоточенно рассматривает картинки в своих детских книжках. Читать она еще не умела, и Паша с удовольствием принимал на себя эту обязанность. Девочка слушала внимательно, сосредоточенно, как-то по-взрослому, и серьезными были даже ее тоненькие косички, уложенные сзади корзинкой.
Когда Тося вернулась и объявила, что выходит замуж за другого, Паша, конечно, был потрясен. Он уже спал и видел, что и у них с Тосей будет такая же смышленая малышка, ласковая и забавная, что она так же заботливо будет подавать ему палочку и так же смешно уплетать макароны, которые он научит ее со свистом вдувать в рот.
Да, Тося встретила в санатории человека. Да, он ее полюбил. Да, она решила выйти за него замуж. Чего же тут странного: у него отдельная квартира, а ей надоело жить в коммуналке, она заслуживает большего. Ну и что же, что он туберкулезник: если бы не его болезнь, ему не дали бы отдельную квартиру, к тому же лечение на него действует очень хорошо, и он не заразен.
Тосе были безразличны чужие страдания, она просто не знала, что это такое, поэтому и сочувствовать им не могла. Перебралась к новому мужу, блаженно радовалась отдельной квартире, внимательности и заботливости Аркадия и тому, что он не доставал ее просьбами о детях. Туберкулезнику о них лучше не мечтать, считала она. Аркадий с ней соглашался, но детей все-таки любил, и все свои нерастраченные отцовские чувства тоже обратил на Тосину племянницу, которая к этому времени уже подросла и начала ходить в школу.
Уже традицией стало, что Аркадий утром первого сентября приносил девочке огромный букет цветов, с которым она, важная и счастливая, уходила в школу. Ее букет всегда был самым красивым. У Аркадия был прекрасный вкус, и вообще он любил дарить цветы, но делал это очень редко: Тося не понимала, что в цветах такого особенного, что все тетки от них тащатся, по ней так лучше что-нибудь более материальное.
А однажды Аркадий не пришел. Случилось несчастье: он заснул в кровати, и непотушенная сигарета обернулась страшной бедой. Тосю, правда, это не очень взволновало: у нее была очередная история и планы на нового мужа. Правда, жить с ним было негде: не приводить же его к Аркадию, в квартире которого она была прописана. Так что несчастный случай оказался Тосе очень на руку. Теперь она становилась обладательницей отдельной квартиры. Правда, в милиции пришлось доказывать, что к пожару она не имеет никакого отношения, хотя у соседей (вечно им больше всех надо, нашлись борцы за справедливость, не коммуналка ведь, все равно квартира им не достанется!)