Марина Бондаренко – Этюды из прошлой жизни (страница 4)
Они возвращались домой окрыленными и помолодевшими. В квартире стояла привычная ночная тишина. Мальчики мирно сопели в своих кроватках, как крошечные голубки, по-ангельски кроткие и трогательные.
Но окутавшая дом блаженная тишина дополнялась чем-то до боли знакомым, чем-то тревожно щекочущим мамино обоняние.
Когда мама поняла, в чем дело, она устремилась к трюмо, уже предугадывая то, что ей предстоит там увидеть. На своем месте мирно стояла хрустальная склянка, еще недавно почти доверху наполненная бледно-желтой, слегка тягучей жидкостью – мамиными французскими духами. Около полугода назад папа привез этот вожделенный флакон из самого Парижа, где был по служебным делам. Все свои командировочные он вбухал в эту склянку. Мама была на седьмом небе и лишь изредка баловала окружающих слегка томным и сладким запахом, который перекочевывал из-под плотно притирающей его пробки за мамино ушко.
Мальчики любили наблюдать за этим ритуалом, и их курносики дружно сопели, улавливая вырывающийся на свободу чудный аромат. Наверное, они мечтали когда-нибудь наполнить этим соблазнительным запахом весь окружающий их мир. И вот теперь их мечта сбылась. Французский аромат надолго поселился в их большой квартире, несколько смягчая мамино отчаяние, папин суровый взор и не совсем понятное мальчикам наказание. Непонятное, потому и обидное.
Степка обиделся так, что решил уйти из дома. Он положил в свой маленький парусиновый рюкзачок любимого плюшевого мишку, бабушкин подарок, и яблоко, которое сумел незаметно вытащить из длинноногой вазы для фруктов. Степка собирался уйти незаметно, потому что уже давно научился открывать входной замок. Но как-то так получилось, что двойняшки узнали о его затее. Может, Степка случайно проболтался, а может, братья залезли в его рюкзачок и раскусили Степку: они ведь знали его как облупленного. В любом случае они ни на шаг не отходили от старшего брата, а это нарушало его планы. Степка хотел уйти тихо, и проводы были ему совершенно ни к чему. Он представлял, как наливаются ужасом глаза двойняшек в тот момент, когда он дотягивается до дверного запора, а потом эти же самые глаза дружно начинают извергать соленые потоки, сопровождаемые ужасным ревом, ничуть не уступающим реву Ниагарского водопада (папа любил так выражаться). На этот оглушающий рокот обязательно должна будет выбежать мама. И, поняв, в чем дело, она, конечно, не будет уговаривать Степку остаться, а, наоборот, скажет: «Собрался, так уходи». И братья начнут реветь еще громче, и Степкино сердечко не выдержит, он тоже разревется – и останется.
Вот это-то и удержало. Степка даже рассердился на двойняшек. Неосуществленные планы уже в детстве оставляют какой-то неприятный осадок. И Степка решил двойняшек проучить. Мысль эта возникла у него прямо скажем спонтанно, скажем даже больше – в тот момент, когда она возникла, Степка и думать забыл о том, что Лешка и Вовка перед ним страшно виноваты.
К этому времени он был уже обычным Степкой, любопытным, чуть-чуть шкодливым, настолько же задиристым и непоседливым.
Произошло это в субботу, когда мальчики, наряженные в белые рубашечки с синими галстучками и в такого же цвета жилетики, важно взошли на первый ярус блистательной ленинградской Мариинки. Они здесь бывали с завидным для многих постоянством: мама страстно любила оперу и балет и мечтала передать это чувство по наследству.
Мальчики ходили на спектакли в сопровождении еще и маминой родственницы – тети Ады, сухонькой чопорной старой девы, похожей на старуху Шапокляк. Шляпка у нее, правда, была с вуалькой, а спина прямая, как будто в нее вставили спицу. Длинная шея тети Ады была укутана пушистой горжеткой, и уютно пристроившаяся на ее груди лисья мордочка хитро подмигивала мальчикам во время спектакля.
Когда мальчики отвлекались от чернобурки, им нравилось наблюдать за тем, как смешно прыгают на сцене дяденьки и тетеньки, иногда к их радости наряженные крысами, или жар-птицами, или петушками. Эти ряженые смотрелись ничуть не хуже, чем облаченные в сказочные костюмы воспитательницы из их детского сада во время новогодних утренников.
На сей раз по сцене ходил какой-то важный дядька с длинным копьем. Степка все ждал, когда же он станет прыгать, как это обычно делали все остальные. И было страшно интересно: что он будет делать со своим копьем. Дядька прыгать не стал, и это Степку разочаровало. Тогда он сосредоточил все свое внимание на сидящих в ложе прямо под ними. Немного, конечно, мешала сетка, но Степка все же умудрился разглядеть, что там находилась толстая тетя с огромной копной на голове, напоминавшей птичье гнездо. Рядом с тетей сидела маленькая девочка, на вид очень несчастная, во всяком случае – грустная. Она тоже явно искала себе развлечения и пока просто ковыряла в носу. Когда тетка с копной наконец заметила это, она сжала руку печальной малютки так, что Степка даже почувствовал, как той стало больно. Девочка съежилась, но промолчала. И Степке захотелось эту тетку наказать.
В антракте, пока тетя Ада и мама оживленно обсуждали последние балетные новости, Степка подговорил Лешку плюнуть на вредную тетку, и тот с нескрываемой радостью так и сделал, причем очень ловко, попав в самую середину гнезда, что повергло маму, краем глаза все же наблюдавшую за мальчиками, в ужас, а тетю Аду выпрямило так, что вставленная в ее спину спица, казалось, вот-вот должна была лопнуть от напряжения. И только лисичка на ее шее миролюбиво и вроде даже одобрительно смотрела на провинившихся мальчуганов.
Кто знает, что в этот момент пронеслось в голове старой девы. Наверное, в первую очередь радость оттого, что, слава Богу, у нее нет детей, за которых приходится так белеть, и где!
А Степку опять дома выпороли. Но поскольку он знал, за что, ему не было обидно. Обидно было другое: теперь, когда у него наконец проявился интерес к театру, тетя Ада наотрез отказалась использовать свои связи в театральной кассе, и походы в театр хотя и продолжались, но уже гораздо реже, и, к несчастью, грустная дюймовочка больше Степке не встретилась. Но зато мамино желание привить мальчикам любовь к музыке исполнилось, во всяком случае в отношении Степки.
Желания, чтобы не наполнять мир разочарованиями, должны сбываться.
Все так и называли ее – просто «сумасшедшая Маша». Жившим с ней в одной квартире очень не повезло: говорили, что им приходится ходить по коридору в тапочках, подбитых двойным войлоком, потому что Маша была помешана на тишине. И обитатели этой большой ленинградской коммуналки, некоторые из которых пережили блокаду, не могли дождаться дня, когда они доживут до расставания со своей неуемной сожительницей.
Аленка, конечно, об этом даже не догадывалась, потому что жила в квартире напротив. Но расселяли их одновременно, в один дом, и теперь не повезло тем, кто жил с сумасшедшей Машей стенка в стенку. А больше всего Аленкиной семье, потому что Маша поселилась под ними.
Создавалось впечатление, что Маша весь день проводила около отопительной батареи, держа наготове молоток. Стоило Аленке пробежать по комнате, или уронить что-нибудь на пол, или стул подвинуть – моментально раздавался резкий, неприятный металлический стук, заполнявший собой всю квартиру и еще долго потом отзывавшийся головной болью: сумасшедшая Маша решительно заявляла о себе и о своих правах на тишину. После этого почему-то больше не хотелось ни бегать, ни ронять, ни двигать.
Аленкин папа однажды не выдержал. Это было в ночь на Новый год. Так получилось, что праздник они не отмечали: в кроватке сопела крошечная Аленкина сестренка, родившаяся всего пару недель назад и установившая, разумеется, свои правила в ставшей вдруг маленькой квартирке. Она одна и не проснулась, когда комнату накрыл оглушительный набатный призыв из квартиры снизу. Папа впрыгнул в свой махровый халат, схватил топор и с криком «Я ее убью!» рванул к входной двери. Одного мгновения ему хватило, чтобы оказаться площадкой ниже (мама спросонья даже не успела испугаться). Но дверь ломать он все же не решился, а на его сумасшедший звонок сумасшедшая соседка ответила ледяным, под стать времени года, молчанием. Она явно обладала сверхчутьем на всякого рода аномальные человеческие порывы – этаким чипом самосохранения.
На следующий день сын сумасшедшей Маши пришел с извинениями: шумно праздновали, оказывается, в соседней квартире, так что досталось от его матушки не тем. Почему нельзя шуметь в новогоднюю ночь, до Аленкиного сознания не доходило, но зато она поняла, отчего все праздники ее родители проводили у кого-нибудь в гостях. Аленка тоже иногда ездила с ними и видела, как взрослые в других домах веселятся и даже танцуют, чего в их квартире никто и никогда себе позволить не мог.
Понятно, что Аленка тихо ненавидела нижнюю соседку и детскую свою неприязнь выражала тоже очень по-детски: возвращаясь с улицы домой, вытирала о ее коврик ноги, а в присутствии подружек делала это вдвойне тщательно.
Сумасшедшая Маша об этом, разумеется, даже не догадывалась: дырки в дверях, в смысле «глазки», в ту пору в моду еще не вошли, да и специализация у Маши была не подглядывать, а подслушивать.
До поры до времени отношения у Аленки с соседкой развивались ни шатко ни валко – никак, если их вообще можно назвать отношениями. Дети, как известно, имеют удивительную способность моментально забывать о мелких неприятностях, а сумасшедшая Маша к крупным неприятностям Аленки, конечно, не относилась. Однако сама Маша, как видно, так не считала. И сумела-таки убедить в этом окружающих.