Марина Бондаренко – Этюды из прошлой жизни (страница 1)
Марина Бондаренко
Этюды из прошлой жизни
© Бондаренко М. А., 2026
© Издательский дом «НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА», 2026
Странная вещь – память. Она удивительно избирательна, иногда легкомысленна, даже взбалмошна. Прячет в дальние углы лица, предметы, чувства в общем-то важные, но прячет так надежно, что они оттуда уже никогда не выйдут на свет, не проявятся, не откликнутся. А всевозможные мелочи, не обязательно обиды и огорчения, давно пережитые и вроде забытые, поскольку незначительные, – просто мелочи в полном смысле этого слова, почему-то выплывают из нее и держатся на поверхности, а потом начинают складываться в картинки и в целую жизнь. Как в детской игрушке – калейдоскопе.
Кто из нас в детстве, в нашем детстве, советском, не разбирал это невероятное оптическое чудо, которое поражало множеством удивительных сочетаний – цветов, форм, сюжетов, никогда не повторяющихся! А разобрав, обнаруживал просто несколько стекляшек, которые сами по себе ничего из себя не представляли – мелочи, пустяки… Чудеса с этими стекляшками творили зеркала, запечатлевая мгновения красоты и гармонии.
Вот и память – это то самое чудесное зеркало, которое соединяет стекляшки событий, впечатлений и переживаний – мгновений пережитого, а они уже как-то почти самостоятельно, без больших усилий с твоей стороны, оборачиваются эскизами, набросками, зарисовками, этюдами.
Сюжеты, составившие эту книгу, все из прошлого, в основном, далекого. Из детства, юности, молодости. Из того блаженного времени, когда не было не только мобильных телефонов, но и стационарные долгое время были редкостью даже в квартирах городских жителей (не говоря уже о всех прочих). Да и телевизоров у большинства жителей нашей огромной страны не было. В не самой внушительной по ленинградским меркам коммунальной квартире на Среднем проспекте (6 комнат, 5 семей), где мы жили, телевизор был только у одних соседей. Обитатели коммуналки, в основном дети, иногда приглашались его посмотреть, но память сохранила только сам факт: видимо, большого впечатления телевизор не производил. А в несуществующем сегодня Краснофлотске, куда я летом ненадолго приезжала погостить к бабушке, один телевизор был на весь соседний со станцией посёлок. Запомнилось, потому что один раз я видела, как его вынесли из дома на улицу и устроили для всех просмотр кинофильма. Не помню, конечно, какого. Зато помню огромный песчаный пляж на берегу Финского залива, теплую прозрачную воду по колено, сколько ни иди, а еще лес – густой, высокий, ягодно-грибной.
В общем, ни мобильных, ни телевизоров, ни, разумеется, какого бы то ни было Интернета, социальных сетей и прочего, без чего сегодня даже не самое молодое поколение обойтись не может. Пустыня… Зато страна была самой читающей в мире, а значит, и самой образованной. Зато снималось настоящее кино, настоящими режиссерами и с настоящими артистами. Вот это и есть то прошлое, о котором хочется напомнить читателю того поколения, которое выросло в самой читающей стране, и рассказать читателю уже, к сожалению, не самой читающей страны о том, чем и как жили в то далекое от них время, когда молоды были их бабушки и дедушки, их мамы и папы.
Когда-то я очень любила читать романы. Прелести небольших сочинений, прежде всего рассказов, не понимала, и только со временем, с опытом, с возрастом я поняла, что один и тот же сюжет можно растянуть на 800 страниц, а можно уместить в 20, причем вторым будешь зачитываться с не меньшим удовольствием, чем первым.
И в сегодняшнем суетном, бегущем, непрерывно будоражащем какими-то вызовами мире успеть бы прочитать и пережить те мгновения, из которых складывается и жизнь, и эта книга.
Чудесное это было время. Теперь, на достаточном расстоянии, оно кажется и еще чудесней. А как же иначе, ведь два раза в неделю Аня Зябликова ездила на занятия в клуб юных поэтов во дворец на пересечении Невского и Фонтанки. Она садилась на десятый троллейбус, и он катил ее мимо тех ленинградских достопримечательностей, которые кто-то мечтает увидеть хотя бы раз в жизни, а ей выпадало счастье лицезреть дважды в неделю, причем по пути сначала туда, потом обратно.
По каким это было дням недели, сказать теперь невозможно, потому что ездила Аня туда не один год, и дни в разные годы выпадали разные. И только один день оставался неизменным – суббота.
Клубные субботы собирали всех, независимо от возраста, даже малышню. Отдельные ее представители, конечно, оказывалась там нечасто и случайно, но если оказывались, то завороженно застывали, наблюдая за происходящими в обычно чопорных апартаментах бурными спорами. О чем спорили взрослые и старшие, было, конечно, не очень понятно, но интересно до мурашек. Главное же, что поражало, – это отношение: малышню здесь уважали, и не только слово давали, но выслушивали и воспринимали на равных.
Аня не часто бывала на субботах, но любила их. И если другие дети летали, то есть росли, во сне, то Аня воспаряла во время кипевших на субботах страстей и росла таким образом не по дням, а по субботам.
На одной из таких суббот известный поэт, участвовавший в заседании, даже удивился небольшому замечанию, которое десятилетняя Аня Зябликова сделала во время обсуждения новой поэмы девятиклассника. Герой поэмы был уверен, что обязательно встретится в мире ином со своей возлюбленной, и Аня спросила:
– А если один из них попадет в рай, а другой в ад?
Известный поэт поинтересовался, кто эта девочка. История сия, конечно, никакого продолжения не имела, но Аня запомнила реакцию поэта, и когда через шесть лет он вел у них семинар вместо долго болевшей руководительницы кружка, припомнила его слова, тем более что и еще раз заслужила его похвалу.
Поэт к тому времени, кажется, был уже не просто известен, но популярен. Поначалу занятия с юными дарованиями его увлекли. Ребята, стараясь проявить себя перед поэтом на все сто, не оставляли живого места в сочинениях друг друга. Попала под этот перекрестный огонь и Аня Зябликова, как и все остальные, стойко выдерживавшая холодный душ дружеских наставлений. Поэт подвел черту под этим критическим водопадом:
– Много дельных замечаний, но одного стихотворения вы не заметили, а оно по-настоящему лирическое.
Аня была удивлена: обычно хвалили совершенно другие ее стихи, напористые, надрывно ритмичные, с оригинальными рифмами, хорошо звучавшие со сцены на разных там смотрах школьной художественной самодеятельности. А это и написалось-то как-то быстро, невзначай, попутно с теми, другими, которые одним нравились, а другими разоблачались. Чего тут особенного – восемь ничего, кажется, не значащих строчек.
Аня, конечно, прислушалась к мнению поэта: все-таки популярен, как не прислушаться. Но недоумение по этому поводу надежно поселилось в ее сознании.
А поэт тем временем к новой своей работе заметно охладел. То ли потому, что был он натурой увлекающейся, а следовательно, и очень непостоянной, то ли юные дарования были не очень даровитыми и разочаровали его, то ли… Мало ли еще причин можно найти, чтобы объяснить его исчезновение?
Таким он и остался в памяти Ани Зябликовой: сдержанным, знающим себе цену, немного утомленным своей известностью и каким-то очень далеким от них, ждавших все же от поэта чего-то другого, а потому и несколько разочарованных. Хотя след этого впечатления исчез из памяти довольно быстро: известный поэт оказался только небольшим эпизодом в этой уже тогда большой жизни.
Но никак не покидала Аню мысль, которая зародилась в ней во время последнего обсуждения: ей почему-то казалось, что поэт, похвалив ее за такое пустячное сочинение, намекнул ей, что поэзия – не для нее, а может, что она – не для поэзии.
Еще какое-то время, наверное, по инерции, Аня Зябликова продолжала писать стихи и ездить с Васильевского на Невский, точнее, ездить до самого окончания школы, а писать нечасто, по случаю, по настроению – иногда. Все-таки, как известно, «привычка свыше нам дана». Может быть, любимые классики и не одобрили бы эту метаморфозу, а может, напротив, рады были, что их полку, не их, разумеется, потому как классики, а просто полку, не прибыло. Лучше остановиться вовремя, не смущать литературный Олимп.
Так бы и закончилась эта история, только начавшись, если бы лет так через пятнадцать Аня Зябликова, уже, правда, не Зябликова, а Соболева, не испытала нечто вроде второго пришествия – вдруг очень отчетливо проявившегося у нее желания писать. Это и был как раз тот случай, когда она поняла: не писать не может. Теперь уже не стихи, а прозу, которая вдруг полилась из-под ее пера, настойчиво пробивая себе дорогу в мир людей, желая поделиться с ними если и не самым сокровенным, то многим. Видно, муза, пробудившись после долгого сна, повзрослела и уже не собиралась рисковать, пускаясь в поэтические авантюры, а предпочла им пусть и не холодный, а так, прохладный анализ, спокойную сосредоточенность и усердие – мудрствование.