Марина Болдова – Замок из золотого песка (страница 31)

Ада Серафимовна Сикорская попросила о встрече. Недоумевая, зачем я ей понадобилась, я все же не отказала, договорившись на завтрашний вечер.

С утра было солнечно и жарко, а накануне вечером ветер шумно трепал листья на деревьях, и на металлический козырек крыльца падали крупные капли. Мне даже показалось по звуку, что это барабанят градины. В открытое окно тянуло влагой, засыпала я уже под частый, ритмичный стук дождя.

На удивление, проводить деда Никодима в последний путь пришло немалое количество жителей Приозерья. Столовая при кладбище вместила всех, хотя стулья стояли плотно друг к другу. А вот добрых слов за поминальным столом было сказано мало. В основном говорили мужики, которых отец и сын Стешины на свои поля нанимали сезонно. И только о том, каким неутомимым работником был дед Никодим – в его-то годы. Тихо обсуждался его крутой нрав, хамское отношение к людям и скупость. Я слышала этот шепоток, но делала вид, что мне все безразлично. Хотя в моей душе от недобрых слов вновь родилась жалость к деду: прожил человек почти девяносто лет, а любить его никто не любил. А он любил?

Почему-то в этот момент я вспомнила сестру. Любил ли дед хотя бы родную внучку? Я долго была абсолютно уверена, что нет. Пока одна случайная встреча не заставила меня задуматься – а что мы с мамой и Семочкой натворили своей неуемной любовью к Ваньке?

Встреча эта случилась около месяца назад, как раз в тот день, когда она объявила, что выходит замуж за Сикорского. Я сидела на остановке на трассе, машина Семочки не завелась, а в город нужно было попасть непременно сегодня. Я ждала маршрутку или, на худой конец, попутку, нервничала, потому что опаздывала на встречу с Лизой и Иришей. Под навесом остановки на лавочке сидела монахиня, как позже выяснилось, из женского монастыря иконы Божьей Матери «Всецарица». Не знаю, что меня подвигло на откровенность, но я выложила незнакомому человеку все свои сомнения насчет грядущей свадьбы. Да еще и пожаловалась на непутевую жизнь сестры, за которую у меня болит душа, словно она мне не сестра, а мой ребенок. Пожилая монахиня слушала молча, ни разу не прервав мою исповедь. И когда я, извинившись, замолчала, она задала мне вопрос, люблю ли я сестру? Я, даже не раздумывая, ответила «безумно».

«Вот именно, что безумно, почитай – без ума. Баловала, потакала, так? А любовь к ближнему – это в первую очередь строгость. Истинная любовь исходит не из того, что нравится другому. А из того, что ему полезно, невзирая на то, радует это его или нет.

К чему привела тебя твоя любовь к сестре? Она творила, что хотела, а ты вместо того, чтобы урезонивать ее по всей строгости, помогала ей в этом. Так вы и пришли к беде. То, что с ней случилось, даст Бог, уроком станет. И не только ей, но и тебе тоже. Со своими детьми ты такой ошибки не совершай, иначе будут они катиться по наклонной плоскости, все ниже и ниже. Разве это любовь?» – сказала монахиня, заставив меня покраснеть от смущения. Тогда меня охватило отчаяние и накрыло такое чувство вины, что я не смогла сдержать слез. «Плачь, сестра, слезы твои чистые и душу облегчат. Молись, если умеешь. Только помни, что молитва лишь тогда силу имеет, когда ты ее прочувствуешь. Каждое ее слово – от первого до последнего. Иначе это – пустая болтовня», – строго произнесла она.

Больше мы не проронили ни слова. Пришла наконец маршрутка, мы заняли места в отдалении друг от друга. Мне ехать было недалеко, я вышла первой, в дверях обернулась – монахиня меня перекрестила.

Можно было бы и забыть, но я вспоминала ее слова часто. А сейчас подумала – получается, что только дед Никодим, единственный среди нас, по-настоящему любил Ваньку, пытаясь воспитывать строго…

Я решила ехать в город сразу же после поминок. Мама весь день чувствовала себя хорошо, хотя я боялась, что она будет волноваться. Мы вернулись в дом на двух машинах, за рулем одной из них был Реутов. Что поразило меня еще на кладбище – Григорий был по-настоящему огорчен смертью деда Никодима. Он даже в какой-то момент прослезился, правда, кроме меня это вряд ли кто-нибудь заметил.

Когда мы возвращались на стоянку, я не удержалась от вопроса – что ему какой-то чужой дед, раз он так переживает его смерть? «Отца своего вспомнил, Марья. У нас с ним тоже при его жизни отношения не заладились. А потом, вот так же – на кладбище, вдруг меня накрыло: что же я, такой недоумок, старика своим превосходством унижал? Вот, мол, ты – неуч, а у меня два высших… Да он с оконченной на трояки восьмилеткой знал и понимал больше, чем я, «академик». И самое главное понимал – любить нужно близких, а не поучениями долбить. Подсказать, ладно, но не казнить. И еще до меня дошло, как маме больно и обидно было выслушивать мои претензии к отцу. Любили они друг друга и берегли. И переживали оба за меня, единственного сына. А я их – неучи… И ничего не исправить, Марьяша, ничего…» – вновь чуть не расплакался Григорий. Я даже остановилась на миг от такого его признания. С этой минуты стали мы ближе, что ли, посмотрев друг другу в глаза. Кивнули синхронно, мол, понятно все… И пошли дальше к выходу с кладбища.

Я ехала на переднем сиденье рядом с ним. Когда вылезала, тихонько сжала его запястье…

Уложив вещи в сумку, я вызвала такси.

До встречи с Сикорской оставалось четыре часа, я успевала заехать домой, а потом и в банк. Меня беспокоило неожиданно свалившееся наследство, я пока не знала, что с ним делать, и самый главный вопрос все еще оставался открытым – почему золото дед оставил именно мне? Конечно, любопытно было бы знать еще, у какой Александры он просил прощения перед смертью. Я отправилась к маме.

Постучав в дверь, зашла в спальню. Мама сразу протянула мне пластиковый пакет, обмотанный скотчем.

– Вот, я упаковала шкатулку и завещание. Отвези в банк, Марьяша, от греха подальше. Ты права, кто знает, что за человек Алексей? А Семен – душа нараспашку, обвести вокруг пальца как нечего делать. Я, Марьяша, что-то волнуюсь за него. Слишком уж легко его брат согласился остаться. Ты знаешь, что Сема предложил ему работать вместе?

– Да. Сказал, что почти уговорил.

– Да не почти, а Алексей уже собрался ехать продавать свою мастерскую и квартиру, ты же слышала. Ты понимаешь, он будет жить с нами в одном доме. Совершенно посторонний и чужой мне человек. И очень скрытный. По сути, о себе он так ничего и не рассказал.

– А Семочка спрашивал?

– Конечно! Когда Никодим слег, Алексей к нему даже не зашел хотя бы полюбопытствовать – не нужно ли чего отцу. Кажется мне, таит он на него обиду. А вдруг знает что-то такое, о чем сказать не может? Например, о загадочной смерти матери Семы. Намекал, что, возможно, причастна Агафья. А вдруг Алексею наверняка известно, что на самом деле произошло. Что-то страшное, настоящее убийство, например. Ведь Никодим мог поделиться со старшим сыном, как думаешь?

– Нет, мам, я из его разговора с Любой поняла, что для него это новость. Он даже прикрикнул на женщину, что сплетен наслушалась.

– Ну, не знаю… Сплетни на пустом месте не возникают, а народу рот не заткнешь. Ладно, Марьяша, возможно, это мои страхи – очень не хочу потерять Сему. Кстати, где он?

– По-моему, они с братом зашли в комнату отца. Наверное, решили документы разобрать или просто поговорить. Ты не переживай за папу, он взрослый уже дядечка, – улыбнулась я. – Мам, я зашла сказать, что еду в город прямо сейчас. Звонила Ада Серафимовна…

– Что-то с Иванной? – тут же всполошилась она.

– Нет, она бы сказала сразу. Просто попросила меня приехать. Думаю, разговор пойдет о выборе дома для молодых – она уже давно предупредила меня, что ей потребуется мой совет, – придумала я на ходу отговорку, чтобы успокоить маму.

– А, ну тогда все хорошо. Ты же ненадолго?

– Конечно, завтра утром вернусь, – пообещала я, целуя ее в щеку.

В дороге я, немного поколебавшись, набрала номер Аркадия, чтобы сообщить ему о смерти деда Никодима. Он не ответил, через два сигнала сбросив вызов. Больно кольнуло, и я не сразу сумела переключиться на мысли о встрече со свекровью Ваньки.

Аду Серафимовну я откровенно боялась. И не только из-за ее габаритов, хотя находиться рядом с ней мне было некомфортно, а еще из-за ее бесцеремонности. Не задумываясь, она могла громогласно и комплимент сказать, и унизить. Но была у нее одна черта, которая меня прямо-таки восхищала – как первое лицо в городе после мэра Ада Серафимовна была незаменима. Пожалуй, столько для района, а особенно для детей, не сделал никто из чиновников. Кружки, спортивные секции и музыкальные коллективы имелись в каждой школе не только на бумаге, но и в действительности. Она сама ездила в педагогические вузы отбирать учителей для окрестных сельских школ, заманивая жильем выпускников, не испорченных городской жизнью. Строились детские площадки, открывались спорткомплексы и небольшие стадионы. И при этом бытовало мнение, что взяток Ада Серафимовна не берет. Все в городе знали, что вдова профессора Сикорского сама лично в средствах не нуждается, муж материально обеспечил ее и сына на многие годы вперед.

И все же, насколько мне было известно от Леонида, друзей его мать не имела. Он как-то обмолвился об этом, а мне стало интересно, отчего так? Леня ответил откровенно, что, однажды пострадав от предательства близкой подруги, Ада Серафимовна стала держать дистанцию со всеми женщинами. Независимо от возраста, статуса и близости по крови. Зная это, я не понимала, чем могла заслужить ее благосклонность.