Марина Безрукова – Я думала, я счастливая... (страница 23)

— Это Тимур, — потерянным голосом сказала вдруг Соня.

В голосе ее послышалась звонкая, незажившая боль.

— Это было три года назад. Он тоже фотограф. Мы вместе работали. А потом он уехал. В Австралию.

Николай никак не отреагировал. Он понимал, что ревновать Соню к прошлому глупо. Привыкнув всё анализировать, сейчас он пытался разобраться в своих чувствах. Безусловно, на первом месте выступала госпожа ревность. Она влезла в самую душу и устроилась там, надеясь задержаться подольше. Рядом с ней примостились злость и раздражение и совсем неловко, при входе, притулилась досада. Николаю было обидно, что Соня так и не удосужилась ему рассказать о важном для нее человеке. А то, что он был для нее важен, видно невооруженным взглядом. Он никогда не расспрашивал с дотошностью ревнивца, лишь каждый раз удивлялся: почему она оказалась с ним.

— Ты такая красивая… Неужели не было никого, кто покорил бы твое сердце? — полушутя интересовался Николай у Сони.

Она чуть хмурила ровные русые брови, открыто и честно смотрела в глаза серыми своими бездонными озерами.

— А я, Коленька, оказывается, только тебя ждала.

И он верил и млел от счастья. А теперь нужно принять, что она уже была влюблена и ничуть не меньше, чем в него. А может быть, его она и не любит? Так, подвернулся дурак на безрыбье. Бегает, как собачонка за ней, смотрит преданными глазами, а настоящая любовь с фотоаппаратом гоняется за кенгуру или занимается серфингом.

Соня сидела перед ним с прямой спиной, на тонком запястье мерцал кровавыми каплями браслет. Николай шумно выдохнул, сцепил перед собой руки.

— Вы общаетесь? — хрипло спросил он.

В серых озерах всколыхнулась легкая рябь. На щеках выступил нежно-розовый румянец.

— Иногда. Но только по поводу фотографий. Он подсказывает мне, как лучше сделать. Он мой учитель.

Николай вскочил и подошел к окну. Отодвинул немодную старушечью занавеску и уставился в темноту. В стекле отражался размытый силуэт Сони. «Ей нельзя волноваться, а я допрос тут устроил, Отелло доморощенный», — поморщился он. — «Всё это было до тебя, не в монастыре же она жила, тебя ожидаючи». Он понимал, что его возмутило. О нем Соня знала всё, вплоть до того, как в восьмом классе, он опозорился на физкультуре, когда у него по шву треснули тренировочные штаны. Этого он не рассказывал даже Тамаре. Николай навсегда запомнил мучительный стыд, хохот одноклассников, смешки девочек и в особенности Ирки, в которую он как раз был влюблен. Бог с ними с этими штанами. Самое ужасное было то, что под ними оказались простенькие семейные трусы, пошитые мамой. Голубые такие, почти до колена, с цветочками. Тогда никак не удавалось ей найти польские хорошие мужские трусы. Мамин брат, дядя Андрюшка как раз начал мотаться в Польшу челноком и привозить огромные клетчатые баулы, наполненные всяческим ширпотребом. Тогда Николаю перепала модная ядовито-зеленая шапка, на которую многие поглядывали с нескрываемой завистью. Еще у него появились электронные часы, их Коля специально не прикрывал рукавом рубашки, лишь небрежно поглядывал: сколько там до конца урока? А вот с нижним бельем получился такой казус. Дядя запаздывал с приездом, и Николай долго возмущался перед матерью, отпихивая семейные, пошитые из ситца, трусы, похожие на те, что носил его дедушка в деревне во время сенокоса.

— Но, Коленька, не пойдешь ведь голышом, — чуть не плакала мать, — ну, это только завтра, никто же не увидит!

Согласился на свою голову, и целый день думал: у него на лбу написано про эти злосчастные трусы, что, казалось, жгли ему пятую точку. В итоге позор его прогремел на всю школу, как будто бы никто больше и не щеголял в подобном. Время было не сытое, полуголодное, не каждый франтил. Долго его еще потом Панталонами обзывали, а Ирка хихикала и презрительно фыркала, если он осмеливался пригласить ее на танец на школьной дискотеке. Потом, конечно, всё это забылось, оставили его в покое. Но и по сей день иногда снится, как стоит он в гулком спортзале с прорехой на самом интересном месте и старается прикрыть свой срам.

Открылся он перед Соней, весь до донышка обнажился. А она часть себя утаила.

Глядя в черное окно, Николай видел, как за его спиной шевельнулась Соня, а потом она тихо встала и подошла к нему. Вот обняла его тонкими руками, уткнулась носом в его спину. Сердце зашлось от нежности к ней. Нашел из-за чего придраться к своей девочке!

— Коленька, не ревнуй, — чуть слышно сказала Соня. — Всё давно прошло. Теперь только ты. И наш малыш.

Николай накрыл руки Сони своей ладонью. Ревность, устроившаяся в его душе, изумленно вскинула бровь: ее попросили на выход? Следом, переглянувшись, потянулись злость, раздражение и досада. На их место царственно воссела любовь.

Ночью ворочался и долго не мог уснуть. Пялился в потолок, где ползали широкие тени. Они съедали друг друга, и каждый раз меняли обличье. Николай думал о совпадениях. В один день он узнал новое и о жене, и о Соне. И оба открытия оказались для него неприятны. Воистину женщины — это лабиринт, окутанный тайнами, и познать их почти невозможно. За каждым поворотом открывается что-то, что поражает наповал. Как хорошее, так и плохое. Усмехнулся, в голове вспыли слова прабабушки Анны: «Баба и бес — один у них вес». Только на пятом десятке и понял значение. Как уснул — не заметил, провалился в черную пропасть и даже если и видел сны, утром о них и не вспомнил.

Глава 21

Приближался день рождения Жени. Уже который час Тамара бродила по торговому центру, выбирая себе платье, в котором отправится в ресторан. Там будут его друзья и знакомые, хотелось хорошо выглядеть. Никто не должен знать, что еще несколько недель назад эта женщина считала себя отслужившей своё вещью, выброшенной в чулан. Тамара примерила несколько нарядов, но то ей казалось, что не идет цвет, то фасон смотрелся неудачно. Ее пробежки и салаты из овощей сотворили чудо — пяти ненавистных килограммов как ни бывало. Заблестели глянцем черные волосы, морщинки у глаз не исчезли, но стали почти незаметны, появилось больше сил и энергии. Обычно к весне Тамара добиралась сонной мухой, с серой, измученной отсутствием солнца, кожей и плохим настроением. Сугробы таять не хотели, автомобили, как миксер перемешивали под колесами потоки грязи, а низкое безрадостное небо толстым брюхом придавливало к облысевшим за зиму газонам.

Впервые всё было с точностью до наоборот. Яркое солнце весело каталось по голубому блюдечку вышины, сочная трава с каждым днем становилась всё гуще и знленее и, наконец, настал день, когда в воздухе едва уловимо разлился аромат цветущих магнолий и абрикосов. Особенно это чувствовалось в поселке, куда время от времени Тамара уезжала, чтобы побыть наедине с собой.

Она сидела на пляже на деревянной коряге и, глядя на кружевные пенные узоры, вертела в руках веточку миндаля. По дороге к морю заметила беспечных бабочек, танцующих над желтыми огоньками первоцветов и теперь ей казалось, что она тоже проживает похожую жизнь. Сначала чувствовала себя гусеницей — толстой, безобразной и неповоротливой, потом — настало время куколки, когда она в одиночестве пыталась принять себя и свою возможную другую жизнь, и вот теперь она вспомнила, что у нее есть крылья, которые нужно достать, аккуратно расправить и лететь. Лететь навстречу солнцу, небу, облакам, кружить над волнами и уноситься в поля, где цветут черные тюльпаны, а в прозрачных водах реки светится чешуей глупая рыбешка. У бабочки должен быть наряд, вот ноги и привели в торговый центр. Бабочка хочет покрасоваться и увидеть себя со стороны — легкую, беззаботную, яркую.

Эти перемены не происходили в одночасье. Новости от Николая не давали спокойно жить. И плакала, и злилась, и пыталась относиться безразлично, уговаривая себя не думать. Выручал Женя — отвлекал, увозил в соседние города, поил вкусным чаем и горячим шоколадом и заставлял обниматься с Тимкой. Эти двое, пожалуй, и оказались лучшим средством от депрессии.

А еще Женя постоянно заставлял хоть на миллиметр, но сдвигать укоренившиеся Тамарины привычки. Они нашли маленькую уютную кондитерскую, где приветливая хозяйка готовила вкуснейшие тортики и пирожные. Эти, рассчитанные на один укус, крохи-сладости не давали пройти мимо витрины. Тамара сердилась, снова вернутся лишние килограммы, но всё же каждый раз соглашалась зайти сюда или рано утром, или уже вечером, когда за окнами становилось темно, а в кондитерской светились теплым ласковым светом настольные лампы. Тамара привычно заказывала одно и то же. Вкусно и зачем экспериментировать?

— Давай, ты сегодня съешь другое пирожное? — мягко убеждал Женя. — Вон то, посмотри, с шоколадным кремом.

Тамара испуганно смотрела на предложенный вариант.

— А вдруг оно мне не понравится?

— И что? А так ты никогда не узнаешь, какие они на вкус…

У Тамары начинала болеть голова. Она путалась в названиях, с тоской глядя на известный десерт, который ела уже не раз. Что может быть проще? Отбарабанил, не задумываясь, заказ и не надо напрягаться, выбирать, прикидывать. Большой капучино и пирожное «Каприз». Ясно и понятно. К чему всё усложнять. Сердилась.

— Ты понимаешь, что мне так неудобно?

Женя посмеивался и подталкивал к хозяйке, буквально вынуждая менять свои предпочтения. Она, конечно, неизменно возвращалась к «Капризу», но это уже потом, когда перепробовала и другие сорта. И так во всём. Мягко, но настойчиво, словно морская волна, что подтачивает камень.