Марина Баранцева – Зов. Избушка на краю себя. (страница 3)

Библиотека Ненаписанных Книг стояла в вечной тишине. Миллионы судеб ждали своего часа. Миллионы песен ещё не были спеты.

– Котофей, – сказала она, – ты заметил? Там не было книг про котов.

– Будут, – уверенно сказал кот. – Я прослежу.

Запись в гримуаре Агаты:

«Я была в Библиотеке Ненаписанных Книг. Там нет пыли, нет тишины – там есть ожидание. Миллионы душ ждут, когда кто-то внизу споёт им их песню.

Главное открытие: душа не выбирает родителей, как товар на рынке. Она откликается на зов. На частоту. На чистоту песни. Если родители поют фальшиво – от страха, от долга, от одиночества – душа либо проходит мимо, либо входит в холодную воду. И потом всю жизнь греется.

Самое трудное – понять, что твой зов не должен быть громким. Он должен быть чистым. Как нота. Как дыхание. Как тишина, в которой рождается первое слово.

P.S. Котофей утверждает, что видел полку с книгами „Кошачьи воплощения“. Якобы там толстенный том про него, в котором написано: „Кот, который слишком много ел сметаны и слишком много говорил“. Я сказала, что это клевета. Он сказал, что это документалистика. Поспорили».

ГЛАВА 2. РАДИОПРИЁМНИК С ПОМЕХАМИ

Они появились на пороге через три дня после возвращения из Библиотеки.

Она – тонкая, с острыми локтями и глазами, в которых горел такой ровный, холодный огонь, что Агата сразу поняла: эта женщина привыкла всё контролировать. И себя, и мир, и будущее. Особенно будущее.

Он – массивный, спокойный, с руками, которые умели держать молоток и, кажется, больше ничего. Он стоял чуть позади, будто охраняя тылы, но в глазах его плескалась такая же тревога, как у неё, только спрятанная глубже.

– Я – Ирина, – сказала женщина, переступая порог без приглашения. – Это Михаил. Нам сказали, вы помогаете.

– Кто сказал? – поинтересовался Котофей с печи.

Ирина на мгновение растерялась. Кот, говорящий человеческим голосом, выбивал из колеи даже самых стойких.

– Не важно, – отрезала она. – Важно, что мы не можем зачать ребёнка. Три года. Врачи говорят – здоровы. Анализы в порядке. Но ничего не происходит. Мы перепробовали всё. Всё, понимаете?

– Понимаю, – сказала Агата, разливая чай по кружкам. – Садитесь.

Михаил сел, тяжело, всей массой. Ирина осталась стоять, опираясь на спинку стула, будто не доверяя мебели.

– Мы хотим ребёнка, – сказала она. – Очень. У нас всё готово: комната, коляска, даже имя придумали. Я всё рассчитала. График овуляции, базальная температура, позы, дни недели. Всё по науке. А оно не работает.

– По науке, – эхом отозвалась Агата.

– Да. – Ирина, кажется, не заметила иронии. – Я биолог. Я привыкла, что если соблюдать протокол, результат гарантирован. А здесь… сбой в системе.

Агата посмотрела на Михаила.

– А вы? Вы тоже хотите?

Он поднял глаза. В них была усталость, но не та, что от бессонных ночей, а та, что от бесконечного бега по кругу.

– Я хочу, чтобы она была счастлива, – сказал он просто. – Если ребёнок сделает её счастливой – я за.

Агата кивнула. И услышала.

Не ушами – той самой частью себя, которая открылась после Библиотеки. Она услышала не слова, а частоту, на которой звучала эта пара.

И частота была… разорвана.

Два голоса, два зова, две песни – и они не складывались в гармонию. Они бились, как струны, которые пытаются играть одновременно, но каждая тянет своё.

– Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, – сказала Агата, ставя чайник на стол. – Ваш ребёнок – не результат лабораторной работы. Не гарантия счастья. Не способ залатать дыру в отношениях.

Ирина дёрнулась, будто от удара.

– Я не говорила…

– Вы не говорили. Вы звучали. – Агата поднесла руку к груди. – Я слышу не слова. Я слышу песню, с которой вы зовёте. И ваша песня, Ирина, полна тревоги. «Я должна успеть». «У меня осталось мало времени». «Если не сейчас, то никогда». Это не зов – это крик.

Ирина побледнела.

– А ваша, – Агата повернулась к Михаилу, – ваша песня – это эхо. Вы поёте не свою мелодию, а подстраиваетесь под её. «Я хочу, чтобы она была счастлива». Это благородно. Но где в этой песне вы? Где ваш собственный зов?

Михаил молчал. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

Котофей, наблюдавший за этой сценой с печи, зевнул и сказал:

– Метафора простая, если что. Представьте, что вы – радиоприёмник. Один крутит ручку в панике, второй вообще не уверен, включён ли. А на той стороне, в эфире, плавают чистые ноты – души. Им нужен ясный сигнал. А вы выдаёте сплошные помехи.

– Мы не помехи! – вспыхнула Ирина. – Мы любим друг друга!

– Любите, – спокойно согласилась Агата. – Но любовь и зов – не всегда одно и то же. Любовь может быть тихой, усталой, привычной. А зов должен быть чистым. Как нота камертона. Без тревоги, без расчёта, без «мне уже тридцать семь».

Она встала, подошла к окну. За стеклом падали редкие снежинки – первые в этом году.

– Я задам вам один вопрос, – сказала она, не оборачиваясь. – Только честно. Представьте, что ребёнка у вас не будет никогда. Ни через год, ни через десять, ни через двадцать. Что останется? С чем вы останетесь вдвоём?

Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.

Ирина открыла рот, чтобы возразить, и… не смогла. Слова застряли где-то в горле.

Михаил смотрел в пол.

– Я останусь с ней, – сказал он наконец. – С ней, а не с надеждой на ребёнка.

Ирина посмотрела на него так, будто видела впервые.

– А я… – голос её дрогнул. – Я не знаю. Я никогда не думала об этом. Я всегда думала только о том, как сделать, чтобы он был.

– Чтобы кто был? – тихо спросила Агата. – Ребёнок? Или чтобы вы были? Настоящая, живая, без графика овуляции и списка дел?

Ирина заплакала. Беззвучно, некрасиво, размазывая слёзы по щекам.

Михаил встал, подошёл к ней, обнял. Она уткнулась ему в плечо, и её плечи затряслись.

Агата смотрела на них и чувствовала, как частота меняется. Шум уходил. Сквозь треск и помехи начинала пробиваться мелодия. Робкая, неуверенная, но живая.

– Вот, – сказала она. – Слышите? Это уже не крик. Это зов. Тихий, но чистый.

Котофей спрыгнул с печи и подошёл к ним. Ткнулся носом в ногу Ирины, потом в ногу Михаила. Замурлыкал – ровно, глубоко, на той частоте, на которой затихают все бури.

– Он что, их лечит? – удивилась Агата.

– Я не лечу, – проворчал кот. – Я просто показываю, как это делается. Вот она, настоящая песня. Без слов.

Ирина оторвала лицо от плеча мужа, посмотрела на кота. Потом на Агату.

– Что нам делать? – спросила она. Голос был хриплым, но в нём не было прежней стали.

– Для начала – перестать звать, – сказала Агата. – Перестать кричать. Просто… быть. Друг с другом. Не для результата. Просто так. Попробуйте месяц не думать о ребёнке. Вообще. Запретить себе эту мысль.

– Это невозможно, – прошептала Ирина.

– Возможно, – возразила Агата. – Если заменить её другой мыслью. Не «когда же?», а «как нам сейчас?». Не «почему не получается?», а «что мы чувствуем прямо сейчас?». Не «мы должны», а «мы есть».

Михаил кивнул.

– Я попробую, – сказал он.

Ирина посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.

– Я тоже.