Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 9)

Высокий, худой до прозрачности, в мятом свитере, который висел на нём как на вешалке. Волосы длинные, немытые, падают на глаза. Глаза – больные, с расширенными зрачками, но странно – ясные.

– Денис, – сказал он, садясь на лавку. Без спроса, без «можно». Просто сел, будто ноги перестали держать. – Моя мать была у вас. Она притащила этот дурацкий колокольчик. Я сначала хотел выбросить. А потом позвонил.

– И что? – спросила Агата.

– Звук был долгий. Я не ожидал. Думал, дзынь – и всё. А он висел в воздухе. Я слушал и не мог понять: это я звоню или это во мне звенит? Потом звук кончился. Стало тихо. Я сидел и ждал, когда накатит. Знаете, это чувство, когда кайф кончается и ты падаешь в яму. Всегда падаешь. А тут – не упал. Просто сидел в тишине. И не хотелось ничего включать.

Он замолчал. Смотрел в пол. Пальцы теребили край свитера – нитка вылезла, он её накручивал, раскручивал, снова накручивал.

– Это не работает, – сказал он. – Я знаю, что не работает. Завтра снова захочу. Послезавтра – тоже. Я не верю в чудеса. Я просто… устал. Четыре года бегать по кругу. Четыре года врать матери, что это в последний раз. Четыре года смотреть в потолок и думать: «Вот бы нажать кнопку и выключить всё». А тут не надо нажимать. Звук сам кончился. И тишина сама пришла. Я не звал её.

– А чего вы хотите на самом деле? – спросила Агата.

Денис поднял голову. Взгляд – не стеклянный, не пустой. Удивлённый.

– Никто не спрашивал, – сказал он. – Все спрашивали: «Чего ты колешься?», «Чего ты матери делаешь?», «Чего тебе не хватает?». А просто – чего я хочу – не спрашивали. Я и сам не знаю.

– Ну так подумайте.

Он думал долго. Минуту. Пять. Котофей, нарушив все приличия, спрыгнул с печи, подошёл, ткнулся носом в колено. Денис вздрогнул, но руку опустил – машинально, как в детстве, когда гладил дворовых котов.

– Я хочу… – сказал он медленно, – чтобы перестало болеть. Не тело – душа. Знаете, когда у тебя внутри открытая рана, и ты трогаешь её языком – все трогают, все спрашивают, все лечат, а она не заживает. И ты находишь вещество, которое её замораживает. Ненадолго. Потом лёд тает, и рана становится ещё больше. Но пока ты заморожен – ты свободен. От себя. От прошлого. От того, что Лена ушла. От того, что я никому не нужен, кроме мамы, а мама – это чувство долга, а не любовь, я же чувствую.

– Она любит, – сказала Агата.

– Знаю. Но я не чувствую. Я вообще ничего не чувствую уже давно. Только когда уколюсь. Или когда звенит колокольчик. Странно, да? Звук – как наркотик. Только без иглы.

– Не странно, – сказала Агата. – Звук – это вибрация. Вибрация лечит. Кошки мурлыкают – кости срастаются. Колокола звонят – пространство очищается. Вы просто нашли свою частоту. Не ту, которая убивает. Ту, которая держит.

Денис посмотрел на кота. Кот смотрел в ответ.

– Можно я ещё позвоню? – спросил Денис.

– Колокольчик ваш. Матери я отдам другой.

– А можно я здесь посижу? Не звоня. Просто посижу.

– Сиди.

Он сидел до вечера. Не говорил ничего. Смотрел в огонь. Кот лежал у него на коленях. Иногда Денис гладил его – медленно, рассеянно, будто вспоминал, как это делается.

Когда стемнело, он встал.

– Я пойду, – сказал он. – Мама волнуется. Спасибо.

– За что?

– Не знаю. За кота, наверное.

Он ушёл. Агата смотрела в окно, как его худая, сутулая фигура растворяется в сумерках.

– Думаешь, вернётся? – спросил Григорий из-за печи.

– Не знаю, – сказала Агата. – Может, да. Может, нет.

– А колокольчик?

– Колокольчик у него. Его дело – звонить или молчать.

Зоя пришла на следующий день.

Она вообще стала приезжать чаще. Раньше – раз в месяц, отчётом: «Мам, у меня всё хорошо, проект сдала, премию дали, носки не разбрасываю, честно». Теперь – просто так. Садилась на лавку, пила чай, молчала. Агата не спрашивала. Ждала.

– Я вчера была у Фила, – сказала Зоя, глядя в кружку. – Он мне показывал свою новую разработку. Искусственный интеллект, который распознаёт эмоции по глазам. Для людей, которые не могут говорить. Для аутистов, для инсультников. Я смотрела и думала: «Господи, какой же он умный». А потом подумала: «А я? Что я умею?»

– Ты много чего умеешь, – сказала Агата.

– Я умею делать дела. Быстро, качественно, в срок. Меня за это ценят, повышают, платят деньги. Но когда я закрываю ноутбук, внутри – пустота. Не усталость – пустота. Как будто я не живу, а расходую себя. Как батарейку. Вставила – отработала – вынула. И никакого смысла, кроме следующей вставки.

Агата молчала.

– Я думала, это называется «быть успешной», – сказала Зоя. – А вчера слушала про этого мальчика, наркомана, и поняла: мы с ним одно и то же делаем. Только он колит себе вещество, а я – дела, проекты, гонку. Чтобы не чувствовать пустоту. Чтобы не спрашивать себя: «А зачем всё это?» Я думала, я сильная. А я просто… заглушаю тишину.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы – редкие гостьи на лице старшей дочери, привыкшей «держать лицо».

– Мам, а что там, в тишине? Если её не заглушать?

Агата смотрела на дочь. На её вечно растрёпанные косички (тридцать восемь лет, а всё та же причёска из детства), на морщинки вокруг глаз, которые Зоя упорно отказывалась замечать, на пальцы, нервно теребящие край фартука.

– Не знаю, – сказала она. – Я сама только учусь туда заходить.

– И как?

– Страшно. Там нет списка дел. Нет планов. Нет «надо». Только ты и твоё дыхание. И кажется, что если ты остановишься – мир рухнет. А он не рушится. Он просто… есть. Без твоего участия.

Зоя молчала долго.

– Можно я тоже попробую? – спросила она.

– Что?

– Ничего не делать. Час. Просто сидеть с тобой и смотреть в окно.

– Садись.

Они сидели рядом, смотрели, как за окном падают листья. Котофей, удивлённый такой статичностью, запрыгнул к Зое на колени и замурлыкал.

Через полчаса Зоя сказала:

– Знаешь, а тишина не пустая. Она… густая. Как кисель. В ней можно плавать.

– Плавай, – сказала Агата.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №846.

Сегодня я увидела зависимость иначе.

Всегда думала: зависимость – это про слабость. Про неспособность сказать «нет». Про дыру в душе, которую затыкают веществом. Но Денис не слабый. Он просто слишком хорошо чувствует боль. Его рана открыта, и каждый день мир сыплет в неё соль. Наркотик – не наслаждение. Наркотик – анестезия. Он не ищет кайфа. Он ищет выключатель.

Зоя – та же история. Только её выключатель – бесконечные дела. Она не чувствует боли, пока бежит. Но бег – не жизнь. Бег – это отсрочка.

В йога-сутрах есть понятие клеша – корень страдания. Их пять, и все они завязаны на неверном восприятии реальности. Но сегодня я думаю о другом: страдание – не враг. Страдание – сигнал. «Здесь болит, значит, здесь живое». Зависимость – это попытка отключить сигнал. Выдернуть батарейки из пожарной сирены.

Но сирена – не причина пожара. Сирена – напоминание.

Лечение – не в том, чтобы выдернуть батарейки. Лечение – в том, чтобы увидеть огонь и решить: тушить или выходить.

Денис сегодня первый раз за четыре года не выдернул батарейки. Он послушал звон. И услышал тишину.

Этого недостаточно, чтобы потушить пожар. Но достаточно, чтобы перестать бояться сирены.

Котофей рекомендует:

Кошки знают о зависимости всё. Потому что кошки – профессиональные гедонисты. Мы любим валерьянку, сметану, тёплые колени. Но мы никогда не становимся рабами удовольствия. Почему? Потому что мы всегда оставляем себе путь к отступлению.

Кошка, объевшаяся сметаны, не будет есть её до рвоты. Она отойдёт, вылижется, уснёт. На следующий день снова подойдёт к миске – но уже с чистым интересом, не с голодным безумием.