Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 8)

– Ты разговаривала во сне, – сказал он. – Спрашивала: «Где там твой свет?»

– И что я ответила?

– Ты не отвечала. Ты слушала.

Агата полежала ещё немного, глядя в потолок.

– Котофей.

– Мяу.

– Как думаешь, там есть свет?

– Где?

– Там. Где Антоша. Где моя Рябина. Где все, кто ушёл до нас.

Кот долго молчал. Потом сказал:

– Я не знаю. Я только кот. Я вижу в темноте, но не так далеко. Но знаешь, что я заметил?

– Что?

– Те, кто ушёл, всё равно остаются. Не в виде призраков – в виде вопросов. Антоша оставил отцу вопрос: «Почему глаза грустные?» Твоя Рябина оставила тебе вопрос: «Куда деть любовь, у которой нет адреса?» Марфа Петровна оставила сыну вопрос: «Как жить, когда наука бессильна?»

– И что нам с этими вопросами делать?

– Жить с ними, – сказал Котофей. – Не отвечать. Просто носить в кармане. Иногда доставать, рассматривать. Иногда забывать на месяц. Иногда находить в старой куртке. Это и есть память. Не ответы. Вопросы, которые не умирают.

Агата кивнула.

За окном занимался рассвет.

Николай позвонил через неделю.

– Я поставил икону в кабинет, – сказал он. – Не на шкаф, на стол. Рядом с компьютером. Жена говорит: «Ты с ума сошёл, это же пыль, масло, техника». А я говорю: «Ничего, она старая, выдержит».

– И как вам работается? – спросила Агата.

– Нормально. Привыкаю. Иногда смотрю на неё в перерывах. Не молюсь. Просто смотрю. Потом снова черчу. Коэффициенты, допуски, сроки поставок. И знаете… они перестали быть такими важными. Не потому, что я разлюбил работу. А потому, что рядом с этой… вечностью – допуски кажутся меньше. И это почему-то не страшно, а удобно. Как будто у тебя есть линейка, которой можно мерить бесконечность.

– Это хорошая линейка, – сказала Агата.

– Да, – сказал Николай. – Спасибо.

Он помолчал.

– Я сегодня Антоше снился. Впервые за три года. Не он мне – я ему. Я вхожу, а он сидит за столом, что-то чертит. Поднимает голову и говорит: «Пап, у тебя глаза не грустные. Ты чего?» А я говорю: «Так я же на тебя смотрю». Он улыбнулся и сказал: «Ну смотри».

Пауза.

– Извините, мне пора. Жена завтрак стынет.

– Идите, – сказала Агата. – Спасибо, что позвонили.

– Это вам спасибо. За микроскоп.

– Это не мне. Это Марфе Петровне.

– Передайте ей. Я, может, зайду как-нибудь. Не к вам – к ней. Чай попить. Индийский, в пакетиках. Она пьёт такой?

– Она пьёт только индийский. В пакетиках.

– Договорились.

Гудки.

Агата посмотрела на подоконник. Колыбелька стояла на месте. Рядом с ней, в плошке, проклюнулся первый росток – не пойми откуда, не пойми чего. Может, семечко из сухих трав проросло. Может, просто лес решил, что здесь нужна зелень.

– Ну здравствуй, – сказала Агата ростку. – Ты чей?

Росток не ответил. Но тянулся к свету.

Глава 3.

Мальчик, который хотел быть стеклом.

Или о том, что выключатель не спасает от темноты

Они пришли порознь.

Сначала – мать. Маленькая, стремительная, с лицом человека, который привык тушить пожары голыми руками. Она влетела в избу, даже не постучавшись, окинула взглядом печь, травы, кота и выдала скороговоркой:

– Яга, у меня сын наркоман, четвертый год, лечили, кодировали, молились, бабки возили – всё бесполезно, выходит, срывается, выходит, срывается, я уже думала к экстрасенсу, но экстрасенс сказал «поздно», а я не верю, я не могу поверить, что поздно, он же ещё живой, он дышит, ест, разговаривает, только иногда такой странный, будто стеклянный, будто смотрит сквозь меня, скажите, что делать, я всё сделаю, деньги есть, я заплачу, только скажите.

Агата слушала молча. Не перебивала. Когда словесный поток иссяк, она спросила:

– Чай?

– Что? Нет, какой чай, вы не понимаете, ему завтра нужна доза, а у меня денег больше нет, я всё продала, серьги бабушкины, шубу, даже дачу, а он говорит: «Мам, последний раз, я завяжу», и я снова верю, потому что он мой сын, как я могу не верить?

– Чай, – повторила Агата. – С мятой. И сядьте.

Женщина села. Не потому, что послушалась, – ноги подкосились.

– Лидия, – сказала она. – Меня зовут Лидия.

Она взяла чашку, обхватила ладонями, прижала к груди, будто грелась. Август на дворе стоял тёплый, но её трясло.

– Расскажите про сына, – сказала Агата. – Не про болезнь. Про него.

– Про него, – эхом отозвалась Лидия. – Про него я уже забыла, как рассказывать. Раньше он был… яркий. Знаете, бывают дети – как лампочка. Войдёт в комнату – и сразу светло. Улыбчивый, шумный, друзей полно. Рисовал. Я думала, художником станет. А он пошёл на программиста, сказал, так надёжнее. А потом – институт, первая любовь, девочка красивая, он мне фотографию показывал, я так радовалась… А потом она ушла к другому. И он… погас.

– Погас?

– Не сразу. Сначала просто стал тихий. Потом перестал выходить из комнаты. Потом – из дома. Я думала: депрессия, пройдёт. Водила к психологу. Он сидел, молчал, потом сказал: «Мам, не трать деньги, мне ничего не поможет». А через полгода я нашла у него в столе шприцы.

Она замолчала. Пальцы её побелели на чашке.

– Знаете, что он мне сказал, когда я его спросила «зачем»? Он сказал: «Мам, ты помнишь, как в детстве у меня была стеклянная фигурка? Лошадка. Я её уронил, она разбилась, я плакал три дня. А ты сказала: «Не плачь, склеим». И склеила. Но швы были видны. И внутри осталась пустота. Я смотрел на неё и думал: «Вот я такой. Склеенный. С пустотой внутри». А когда я укололся первый раз, пустота… заполнилась. Ненадолго. Но я перестал чувствовать швы.

Лидия смотрела в чашку. Не плакала. Слез уже не было – вытекли за четыре года.

– Я не знаю, как склеить его теперь, – сказала она. – Я пробовала всё. Любовью – не клеится. Строгостью – только хуже. Деньгами – он их просто тратит на дозу. Уговорами – кивает, а глаза пустые. Я уже не хочу, чтобы он стал художником или программистом. Я хочу, чтобы он просто… был. Живой. Здесь. Со мной.

Агата молчала долго. Потом встала, подошла к полке, взяла что-то и вернулась к столу.

– Это, – сказала она, кладя перед Лидией маленький медный колокольчик, – не лекарство. Это просто звук. Когда он позвонит – не мне, себе – пусть послушает, пока звук не стихнет. Это долго. Почти минуту.

Лидия смотрела на колокольчик непонимающе.

– И что это даст?

– Не знаю, – честно сказала Агата. – Может, ничего. А может, он услышит, что в тишине после звука – не пустота. А просто… тишина. В ней можно дышать. Выключатель не нужен.

Она не ждала, что сын придёт.

Но он пришёл. Через три дня. Сам.