Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 11)

Агата улыбнулась и погладила его.

За окном падал лист. За ним – другой. Лес готовился к зиме.

В избушке было тепло.

Глава 4.

Сын, который стал чужим.

Или о том, что лес говорит на языке кода, если уметь слушать

Гвидон пришёл вечером.

Не царём – мужем. Сел на лавку тяжело, будто мешок с камнями скинул с плеч, а внутри всё равно осталось. Руки положил на колени ладонями вверх – растерянно, по-детски. Агата таких рук у него не видела давно. Лет двадцать, наверное. С тех пор как Злата родилась и он впервые взял на руки это крошечное, хрупкое тело и понял, что его сила тут бессильна.

– Я не знаю, как с ним говорить, – сказал Гвидон. – С Филином.

Он не смотрел на неё. Смотрел в пол, на половицу, которую Григорий никак не мог починить – всё скрипела, зараза.

– Я прихожу к нему в комнату. Стою в дверях. Он сидит за своим кристаллом, пальцы бегают, глаза в экран. Я говорю: «Сын». Он говорит: «Сейчас, пап, минуту». Я стою минуту. Потом две. Потом он выныривает, смотрит на меня – и я вижу: он уже забыл, что я здесь. Спрашивает: «Ты что-то хотел?» А я… не знаю, что я хотел. Увидеть его. Услышать. Чтобы он на меня посмотрел не как на задачу, которую нужно решить, а как на…

Он замолчал. Подбирал слово.

– Как на отца, – закончила Агата.

Гвидон кивнул.

Агата смотрела на мужа. На его седую бороду, в которой раньше не было седины, а теперь – хоть косой коси. На морщины вокруг глаз – не от смеха, от прищура: всматривался вдаль, границы стерёг, врагов высматривал. А тут враг невидимый, в собственном доме, в собственном сыне, и никаким мечом его не достать.

– Я пробовал по-всякому, – сказал Гвидон. – Говорил о деле: «Как там твоя защита, надёжно ли лес от цифровых напастей стережёшь?» Он отвечает: «Нормально, пап». И всё. Я спрашиваю: «Может, в лес сходим, на лыжах?» Он говорит: «Холодно». Я говорю: «Рыбалка скоро». Он говорит: «Скучно». Я злюсь, говорю: «Что тебе не скучно? В этих твоих экранах не скучно?» Он молчит. Потом говорит: «Пап, ты не поймёшь». И уходит к себе.

Голос у Гвидона дрогнул. Совсем чуть-чуть, на одной ноте. Агата услышала.

– Я всю жизнь думал: главное – вырастить детей, чтобы были сыты, одеты, в безопасности. Чтобы знали: за ними стена, за стеной – отец, за отцом – лес, и никто не тронет. Я для этого жил. А теперь смотрю на Филина и думаю: я ему не нужен. У него свои стены. Из кода. Я в них войти не могу. Я даже ключа не знаю.

– Он тебя не пускает или ты не просишь? – спросила Агата.

Гвидон поднял голову.

– Как не прошу? Я каждый раз прошу. Каждым своим «как дела» я прошу: «Впусти меня».

– Ты просишь словами, – сказала Агата. – А он отвечает на другом языке. Ты слышишь «нормально, пап» – и думаешь, что это ответ. А это только перевод. Плохой, корявый, машинный. Он пытается перевести для тебя свою жизнь с языка кода на язык леса, и у него не получается. А ты злишься на перевод, вместо того чтобы выучить его язык.

Гвидон молчал. Смотрел на свои руки.

– Я старый, – сказал он. – Мне новые языки уже не учатся.

– Неправда, – сказала Агата. – Ты выучил язык Златы. Когда она родилась, ты не знал, как с ней быть. Она не говорила, не смотрела в глаза, не просилась на руки. А ты научился. Сидел рядом, молчал, ждал. Глазами с ней говорил. Она выросла и заговорила с тобой – не потому, что ты её научил, а потому что ты ждал.

– Злата – другое. Она маленькая была, беззащитная. А Фил взрослый. Он сам выбрал уйти в свой мир.

– Он не уходил, – сказала Агата. – Он строил мост. Всю жизнь строил. Просто ты не видел стройку, потому что она была не в лесу, а у него в голове.

Гвидон посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Ты правда так думаешь?

– Я знаю.

-–

Она нашла Фила в его комнате.

Не в избе – у Фила была своя комната, отдельный вход, чтобы не мешать матери с клиентами, а отцу – с царскими делами. Агата вошла без стука. Он не обернулся – сидел перед своим кристаллом, пальцы порхали над клавишами, на экране бежали строчки кода.

– Две минуты, мам, – сказал он не оборачиваясь.

– Нет, – сказала Агата. – Сейчас.

Фил замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Он медленно повернулся.

– Что-то случилось?

– Случилось. Твой отец сидит в избе и не знает, как ему с тобой говорить. Это для тебя ничего не случилось?

Фил смотрел на неё. Лицо – спокойное, ровное, как у человека, привыкшего анализировать, а не чувствовать. Но пальцы – пальцы он убрал с клавиатуры и сцепил в замок.

– Я не знаю, что ему сказать, – сказал Фил. – Я пробовал. Всё, что мне интересно, ему неинтересно. Всё, что ему важно, мне кажется… неважным. Я не хочу его обидеть. Я просто не умею притворяться.

– А надо притворяться?

– А что ещё делать? Говорить с ним о коде? Он не поймёт. Говорить о лесе? Мне неинтересно.

– Тебе неинтересно, – повторила Агата. – Или ты никогда не пробовал смотреть на лес его глазами?

Филин молчал.

– Знаешь, что он сказал мне сегодня? – спросила Агата. – Он сказал: «Я ему не нужен. У него свои стены, из кода, я в них войти не могу».

Филин дёрнулся, будто её слова ударили током.

– Это неправда.

– Скажи это ему.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что… – он замолчал, подбирая слова. – Потому что если я скажу, что он мне нужен, мне придётся признать, что я сам построил эти стены. Что я спрятался за кодом, потому что боялся, что он не поймёт. А если он не поймёт – значит, я чужой в этом доме. Значит, я не его сын.

Агата смотрела на сына. На его прямую спину, на сведённые плечи, на пальцы, вцепившиеся друг в друга мёртвой хваткой.

– Ты думаешь, – сказала она тихо, – что быть его сыном – это говорить на его языке?

– А разве нет?

– Нет, – сказала Агата. – Быть его сыном – это хотеть, чтобы он тебя понял. Даже если не получается. Даже если вы оба корявые переводчики. Даже если единственное, что вы можете сделать – это сидеть рядом и молчать в сторону одного костра.

Филин молчал долго. Потом спросил:

– А если я не умею сидеть и молчать? Если мне нужен экран, задача, код – чтобы чувствовать, что я живу?

– Это не вопрос умения, – сказала Агата. – Это вопрос выбора. Ты выбираешь каждый раз, когда отец стоит в дверях, а ты говоришь «сейчас, минуту». Ты выбираешь не обернуться. Не посмотреть. Не дать ему шанс войти.

– А если он войдёт и не поймёт?

– А если поймёт?

Филин посмотрел на экран. Там, на чёрном фоне, бежали строки – стройные, логичные, предсказуемые. Мир, в котором всё работает по правилам. Где ошибку можно найти, исправить, перезапустить.

– Я покажу ему свою работу, – сказал Филин. – Не знаю зачем. Просто покажу. А он пусть сам решает, смотреть или нет.

– Смотреть, – сказала Агата. – Он будет смотреть. Он всю жизнь только и делает, что смотрит на тебя. Даже когда ты думаешь, что он смотрит в лес.

-–

Он пришёл к отцу сам.