Марина Андреева – Схемы судьбы (2). Замкнутый контур (страница 3)

НЕТ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Я не крикнула. Мысль вырвалась наружу со сокрушительной, испепеляющей силой. И тело откликнулось само. Без моего ведома, без команды.

С моих пальцев, сжатых в беспомощные, дрожащие кулаки, с сухим, резким, раскатистым ТРРААКС! вырвались искры. Но не те, маленькие, что бывают от шерсти. Это были синие, жилистые, злые щупальца молнии. Они не были похожи на ровную, послушную дугу сварочного аппарата. Это было что-то дикое, рваное, хаотичное, рождённое pure terror. Яркие, ослепительные прожилки чистой энергии на микросекунду коснулись его груди, прямо над сердцем.

Он не успел вскрикнуть.

Его тело выгнулось в неестественной, жуткой дуге, будто по нему ударили невидимой дубиной. Все мышцы свело одной мгновенной, нечеловеческой судорогой. Я увидела, как волосы на его голове и в грязной бороде встали дыбом, буквально. Из его горла вырвался звук – не крик, а хриплый, пузырящийся стон, полный недоумения и прекращающейся жизни.

Его отбросило. Не просто отшвырнуло. Отбросило, как тряпичную куклу, на полтора, а то и два метра назад. Он рухнул в грязь лицом вниз с глухим шлепком и забился. Забился в немых, ужасающих конвульсиях. Ноги дёргались, руки скребли землю. Изо рта, уткнувшегося в грязь, потекла пена, смешиваясь с жидкой землёй.

Я застыла.

Просто стояла и смотрела на свои руки.

На кончиках пальцев ещё танцевали, шипя, крошечные, потухающие искорки. Они оставляли на сетчатке зелёные следы. В воздухе висел резкий, чистый, узнаваемый запах. Озон. И палёной шерсти. Запах короткого замыкания. Запах смерти.

Я медленно, очень медленно перевела взгляд с рук на дергающееся тело. Потом снова на руки. На эти самые руки, которые час назад держали отвёртку в другой жизни, в другом мире.

По спине, от копчика до затылка, пробежала ледяная волна. Холоднее вечернего тумана, холоднее страха. Это был ужас. Настоящий, тихий, пронзительный ужас от понимания.

Что я наделала?

Что это было?

Что… что во мне теперь такое живёт?

ГЛАВА 2. ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Я не знала, сколько бежала. Ноги заплетались о корни и кочки, холодное мокрое платье хлестало по ногам, колючки цеплялись за волосы и кожу. В ушах стоял тот сухой, раскатистый треск. Перед глазами – синие прожилки молнии и дергающееся тело в грязи.

Я бежала, пока в груди не стало колоть, а в глазах не потемнело от нехватки воздуха. Споткнулась о скрытый в траве пень и рухнула вперёд, в мягкую, пахнущую прелой листвой и сыростью стену стога сена. Он был огромным, темным силуэтом на краю поля. Без мысли, только инстинктом, я вползла внутрь, прорывая туннель в сухой, шелестящей соломе.

Внутри было тесно, темно и удивительно тихо. Шум дождя снаружи превратился в далекое, убаюкивающее шуршание. Я свернулась калачиком, пытаясь заткнуть уши ладонями, чтобы не слышать собственное тяжелое, срывающееся дыхание.

Дрожь. Она началась где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, и быстро расползлась по всему телу. Зубы стучали. Я сжалась сильнее, обхватив колени руками. Но дрожь была не от холода. От холода я почти онемела. Это была нервная, истеричная дрожь шока.

Что я наделала?

Мысль билась, как мотылек о стекло. Тупая, навязчивая.

Убила?

Я зажмурилась, но под веками снова вспыхнула картина. Его глаза. Не человеческие в тот миг. Глаза пойманной рыбы, выброшенной на берег. И этот звук… хриплый, пузырящийся.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как подкатывает тошнота. Запах озона все еще стоял в ноздрях, смешиваясь со сладковатым ароматом сена.

Я разжала кулаки, поднесла руки к лицу. В почти полной темноте я различала только смутные очертания пальцев. Я смотрела на них, ожидая, что они снова вспыхнут синим огнем. Ждала с ужасом и каким-то болезненным любопытством. Но ничего. Только знакомая форма, шероховатая кожа на подушечках от работы с инструментами, маленький шрам на указательном пальце левой руки – остаток встречи с паяльником в детстве.

Они были моими руками. Теми самыми.

Значит, это не они. Это… что-то во мне.

Попала в другой мир – ладно, черт с ним, фантастика, с этим как-нибудь. Но стать еще и ходячей электростанцией, убивающей от одного прикосновения? Это уже перебор. Это кошмар.

Я уткнулась лицом в солому. Она колола щеки. Мне хотелось закричать. Закричать так, чтобы проснуться. В своей кровати. В своей комнате. Под привычным, одним-единственным желтым солнцем.

Но крика не было. Был только тихий, бессильный стон, который потерялся в шелесте сена и завывании ветра снаружи.

Я осталась лежать, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось неровно, с перебоями, словно тоже было напугано до смерти тем, что его перезапустили чужим током.

Мысли начали приходить, обрывочные, бессвязные. Телега. Два солнца. Женщина у колодца. «Охотники за необычным». Значит, такие, как я, здесь не редкость? Или наоборот – ценная диковинка? Диковинку изучают. Диковинку… препарируют.

Я содрогнулась.

Нужен план. Нужно думать. Но мозг отказывался работать. Он был как перегретый процессор, зацикленный на одной ошибке: FATAL ERROR. UNKNOWN ENERGY SIGNATURE.

Я просто лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как холод постепенно пробирается сквозь тонкую ткань платья, через солому, добирается до кожи, до костей. Может, просто заснуть. А проснуться… ну, где-нибудь в другом месте. В лучшем.

Но сон не приходил. Приходили только образы. И тихий, настойчивый шепот инстинкта, говоривший, что бежать надо было не от деревни, а от того давящего, изучающего взгляда из-за деревьев. Что самое страшное было не в том, что я сделала, а в том, что кто-то это видел.

И что этот кто-то, возможно, все еще наблюдает.

Серое, мутное утро пробилось сквозь щели в моем укрытии. Я не спала. Я пролежала всю ночь в оцепенении, время от времени впадая в короткие, тревожные забытья, где мне снились искры и гудящие трансформаторы.

Тело болело везде. Каждая мышца, каждый сустав. Последствия удара током, бега по лесу и ночи на твердой, холодной земле. Я выбралась из стога, отряхивая с себя солому. Мир вокруг был сырым, пропитанным туманом. Поле, лес на горизонте, и далеко в стороне – тонкая струйка дыма из труб той самой деревни.

Кичкино.

Она была единственной точкой на карте этого незнакомого мира. Единственным местом, где были люди. Пусть странные, пусть пугливые. Но люди. У меня не было еды, не было теплой одежды, не было понимания, куда идти. Оставаться в лесу – означало замерзнуть, заблудиться или стать добычей тех самых «волков», о которых говорил мужик с телеги.

Нужна была информация. Хоть какая-то.

Я побрела обратно, к деревне, двигаясь медленно, будто сквозь густой сироп. Каждый шаг давался с усилием. Я вошла в деревню с другой стороны, не через ту площадь, где было… то самое. Но деревенские тропинки все вели к центру, к колодцу.

У «журавля» уже стояли несколько женщин. Они наполняли тяжелые деревянные ведра, их лица были сосредоточенны, усталы. Увидев меня, они не замолчали, как вчера. Они просто приостановились, и в их глазах я прочла то же самое: настороженное любопытство, смешанное с усталой жалостью. Я была для них событием. Неприятным, но не неожиданным.

Я подошла, остановившись в паре метров. Вчерашняя пожилая женщина была среди них. Она узнала меня, кивнула едва заметно.

– Выжила, значит, – сказала она не мне, а словно констатируя факт для всех. – Ночь-то была студёная.

– Да, – выдавила я. Голос был хриплым от холода и неиспользования. – Спасибо за хлеб.

Она махнула рукой.

– Не за что. Голод – не тётка. Пить дашь?

Она снова зачерпнула из своего ведра и протянула мне ту же деревянную кружку. Я взяла её дрожащими руками. Вода была еще холоднее, чем вчера, и от этого еще вкуснее. Я выпила залпом, чувствуя, как холодная влага разливается по желудку, ненадолго прогоняя внутреннюю дрожь.

– Слушай, дитятко, – начала женщина, понизив голос. Остальные притихли, делая вид, что заняты своими вёдрами, но уши, казалось, навострились. – Ты вчера… не одна сюда пришла.

У меня похолодело внутри.

– Что? – спросила я, слишком резко.

– Мужики сказывают. По краю леса, на закате, кто-то ходил. Не местный. Не похож. Как тень. Искал что-то. Или кого-то.

Взгляд той самой острой, худой женщины вонзился в меня.

– А утром Гришку-пьяницу нашли. Возле избы Власовой. Жив, слава богам, но сам не свой. Трясёт всего, мычит, говорить не может. Говорят, русалка его поцеловала. Или молния с ясного неба ударила.

Она смотрела прямо на меня, и в её глазах не было страха суеверий. Был холодный, расчётливый интерес. Она что-то подозревала.

– Может, и молния, – сказала я, опуская глаза. – Гроза же была.

– Какая гроза? – фыркнула другая. – Ни грому, ни ветру. Тихо было.

В воздухе повисло напряженное молчание. Я чувствовала, как на меня смотрят. Как оценивают. Лохмотья, бледное лицо, дрожь. Или не дрожь, а… что-то другое? Видят ли они во мне угрозу? Или просто несчастную дуру, на которую свалились все беды?

Пожилая женщина вздохнула, разрывая паузу.

– Ладно, не трави душу. Ты, милаха, отсюда вали. Пока цела. Охотники эти… они к полудню могут нагрянуть, разнюхают. Ступай по дороге на восток, к переправе. Может, караван какой купеческий встретишь. С ними безопасней.

Она сунула мне в руку еще один кусок хлеба, на этот раз завернутый в чистую тряпицу. В её движении была окончательность. Она помогала, но и отстранялась. Я стала опасной. Не из-за того, что сделала, а из-за внимания, которое на себя навлекла.