Марина Андреева – Схемы судьбы (2). Замкнутый контур (страница 1)
Марина Андреева
Схемы судьбы (2). Замкнутый контур
КНИГА 2.
ГЛАВА 1. ВНЕПЛАНОВОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ
Дождь бил по жестяной крышке трансформаторной будки с таким остервенением, словно хотел пробить её насквозь. Каждый удар отдавался в висках тупой болью. Я вжалась в тесное пространство, где пахло озоном, старым маслом и безысходностью. Фонарик, зажатый между плечом и щекой, выхватывал из мрака клубок почерневших проводов.
Мои пальцы двигались автоматически: зачистка, скрутка, изолента. Навык, доведенный до автоматизма за годы помощи отцу. Он научил меня всему – читать схемы, чувствовать нагрузку по гулу трансформатора, даже паять в самых неудобных положениях. Но он не научил меня тому, как вынести эту бесконечную, унылую борьбу с ветхостью.
Внутри всё сжималось от знакомой горечи. Отчет к утру, этот вечный ливень, и ком в горле от мысли, что завтра будет то же самое. Мечта об институте, о дипломе инженера-энергетика, казалась не просто далекой. Она казалась издевкой. Что я могла проектировать, если вся моя реальность сводилась к латанию дыр в системе, которая разваливалась на глазах?
Я выдохнула, пытаясь сконцентрироваться на проводах. Красный к фазе, синий к нулю, жёлто-зелёный – земля. Простая, понятная логика. В ней был покой. В ней не было этого давящего чувства, что жизнь просачивается сквозь пальцы, как вода через эту проклятую крышу.
Фонарик мигнул. Один раз. Потом еще. Я замерла, мысленно уже ругаясь. И он потух.
Тьма нахлынула мгновенно, густая, абсолютная, осязаемая. Она обволокла меня, влилась в уши вместе с яростным рёвом дождя снаружи. Сердце ёкнуло, застучало чаще. Не сейчас. Только не сейчас.
Я зажмурилась, заставила себя дышать глубже. Паника – плохой советчик. Отец говорил: «В темноте главное – не суетиться. Суетишься – обязательно на что-нибудь напорешься».
Правой рукой я нащупала карман рабочей робы. Там, среди обрезков провода и зажимов, лежала «клоповка» – мой тайный талисман, крошечный фонарик на мизинчиковой батарейке. Я вытащила её, нащупала кнопку большим пальцем. Щелчок был едва слышен.
Тусклый, желтоватый свет, слабый, как последний вздох светлячка, выхватил из мрака знакомую картину. Искрящийся автомат, с которого я сняла крышку, казался сейчас зловещим. Его медные шины поблескивали в луче фонарика, маня и угрожая одновременно.
И тут меня ударило.
Не током. Прозрением. Ледяной волной, которая смыла все мысли и оставила только животный, примитивный страх.
Я не обесточила линию.
Перед тем как лезть в щиток, нужно было опустить рубильник. Простая процедура. Первое правило. Алфавит электрика. А я… я была так поглощена своими мыслями, своей тоской, своим бегом по кругу, что пропустила самый главный шаг.
«Сначала рубишь, потом работаешь, Варенька». Голос отца в голове звучал не укоризненно, а с усталой грустью. Именно так он говорил, когда был очень серьезен.
Времени не было. Но и лезть под напряжение – чистое самоубийство. Мысль металась, как пойманная в клетку птица. Начальник ждал отчёт «ещё вчера». Этот ливень мог вызвать новые замыкания. А если я побегу к рубильнику и обратно – я промокну насквозь, потеряю еще полчаса…
Предательский, настойчивый шепот в глубине сознания: Быстро. Аккуратно. Просто перекинуть провод на старую клемму. Он же не ударит, если не касаться голой кожи. Пару секунд. Я же профессионал.
Я знала, что это ложь. Я знала, что играю в русскую рулетку. Но усталость и давление были сильнее знания. Я медленно, очень медленно потянулась левой рукой к оголённой шине. Правая, с «клоповкой», дрожала, отбрасывая на стене безумные тени.
Кончики пальцев всколыхнули что-то в углу щитка. Толстый, липкий слой паутины. А в ней – движение. Что-то скользкое, живое и отвратительно холодное пробежало по моей коже, под ногтем.
Я дёрнулась. Резко, всем телом. Инстинкт, древний и неумолимый, пересилил осторожность.
Отвертка в моей правой руке, до этого послушный инструмент, сорвалась с места. Её острый конец, ведомый этой слепой, панической инерцией, метнулся вперед.
Раздался звук. Не громкий. Сухой, чёткий щелчок. Почти вежливый.
А потом мир перестал существовать.
Его сменила белизна. Всепоглощающая, ослепительная, беззвучная. Она выжгла сетчатку, заполнила черепную коробку, не оставив места ни для мыслей, ни для страха, ни для боли. На мгновение я стала ничем. Просто проводником. Частью цепи, замкнувшейся через моё тело.
Запах пришёл первым. Едкий, сладковатый, невыносимо знакомый. Запах палёной изоляции. Паленой плоти.
Потом ощущение полёта. Меня отшвырнуло назад, в стену из холодного, шершавого бетона. Удар головой был глухим, далёким, как будто это произошло с кем-то другим. В ушах зазвенело, нарастая до оглушительного визга.
Перед глазами плясали пятна – багровые, зелёные, фиолетовые. Они сливались, расползались, пытаясь сложиться в картинку, но не могли.
Темнота накатывала новой волной. Тёплой, густой, безжалостной. Она затягивала, как болото. Последняя связная мысль, обрывок: Пап, прости…
Потом – тишина. Абсолютная. И пустота.
Сознание вернулось не сразу. Оно пробивалось сквозь толстый слой ваты, боли и тошноты, что подкатывала к горлу кислым комком. Я лежала. Не на холодном бетоне будки. Под спиной чувствовалась не ровная плита, а что-то неровное, влажное, податливое. Земля.
Я открыла глаза.
Надо мной было небо. Но не низкое, свинцово-серое небо Подмосковья. Оно… другое. Цвет – странный, молочно-свинцовый, будто его разбавили молоком. И по нему плыли облака – рваные, быстрые. И… два солнца.
Одно – привычного желтоватого оттенка, но меньше, чем должно быть. Другое – совсем маленький, тусклый оранжевый шарик, будто раскалённый уголёк. Они висели рядом в одной части неба, и от этого картина казалась нарисованной сумасшедшим художником.
Я попыталась пошевелиться. Тело ответило пронзительной, знакомой ломотой в каждой мышце – точь-в-точь как после сильного удара током. Но вместе с болью пришло осознание другого. Одежда.
На мне было не моё синее рабочее ватник и роба. Ткань на ощупь была грубой, колючей, промокшей насквозь. Я приподняла голову, с трудом фокусируя взгляд. Серое холщовое платье, бесформенное, доходящее до щиколоток. На ногах – не сапоги. Какие-то тряпичные обмотки, грязные и мокрые, и стоптанные башмаки из грубой кожи. Я босая. Точнее, ноги были замотаны, но пальцы ощущали холодную, липкую землю.
Паника, которую я держала где-то на дне сознания, рванула наружу. Холодная, липкая, всесокрушающая. Она сжала горло, заставила сердце биться с бешеной частотой.
Галлюцинация. Это шок. Сейчас очнусь в больнице. Мозг лихорадочно цеплялся за самое простое объяснение. Или кома. Да, кома. От удара током. Всё это – сон, галлюцинация, мозг так обрабатывает травму.
Сбоку послышался скрип. Медленный, усталый. И хлюпающий звук – будто что-то тяжёлое и мокрое вязнет в грязи.
Я повернула голову, и кости в шее хрустнули. По дороге, больше похожей на размытое глинистое месиво, тащилась телега. Не прицеп, не «Газель». Деревянная, допотопная телега на двух высоких колёсах. Её тащила тощая лошадь гнедой масти, вся в брызгах грязи. На облучке сидел мужик. Бородатый, в каком-то кожаном фартуке поверх простой рубахи. Рядом, стараясь ступать по краю, где было посуше, шла женщина в тёмном платке, плотно укутанная в шаль. Она вела за руку ребёнка лет пяти.
Они переговаривались.
Звуки были гортанными, певучими, совершенно незнакомыми. Ничего общего с русским, английским или даже отдалённо слышанными кавказскими наречиями. Это был чужой язык.
Но смысл долетел до меня с пугающей, кристальной ясностью. Я не просто слышала звуки – я понимала их. Словно в голове работал безупречный, мгновенный переводчик.
– …а к вечеру, гляди, дождь зарядит снова, – говорил мужик, хмуро поглядывая на небо с двумя солнцами. Его голос был низким, усталым.
– Поторопись бы, Мирон, а то стемнеет, и леший ноги посбивает, – отозвалась женщина. В её интонации сквозила привычная, бытовая тревога.
Ребёнок, мальчик, тыкнул в мою сторону грязным пальцем.
– Мам, смотри! Барышня упала!
Все трое остановились как вкопанные и уставились на меня. В их взглядах не было злобы или агрессии. Было простое, бесхитростное любопытство, смешанное с настороженностью. Такими глазами смотрят на незнакомую собаку у ворот или на диковинную птицу, севшую на забор.
Я инстинктивно попятилась, пытаясь встать. Ноги подкосились, мир накренился, поплыл. Я едва удержалась, упёршись руками в холодную землю.
– Я… – мой собственный голос прозвучал хрипло, чуждо. – Где я?
Мужик по имени Мирон нахмурил свои густые брови. Он внимательно, без спешки осмотрел меня с ног до головы. Его взгляд скользнул по лицу, по мокрому платью, по босым, замотанным тряпьём ногам.
– На Вельском тракте, милочка, – произнёс он тем же чужым, но понятным языком. – А тебя, видать, конь сбросил, аль шальная буря занесла? Личико-то бледное, как мел.
Его слова не внесли ясности. Они лишь усилили хаос в моей голове. Вельский тракт? Конь? Шальная буря? Это были понятия из другой эпохи. Из сказки.
Я чувствовала. Вот что было самым ужасным. Я не просто видела эту картинку. Я чувствовала её всеми органами чувств. Холодную влагу платья, прилипшего к телу. Колючую траву под босыми ступнями. Пронизывающий до костей сырой ветерок. Едкий, но чистый запах дорожной грязи, смешанный с ароматом каких-то незнакомых, диких цветов и дымком из далёких труб.